АЛИС ОВАННИСЯН
Посвящаю другу - Сасуну Торосяну

...И ЛЮБИМЫ БУДЕТЕ
По мотивам Евангелия от Марка

В первый раз Енох покаялся, лишь когда его правая рука начала сохнуть, когда она вместо того, чтобы обнять, лишь бесчувственно упала на грудь жены. "За починку башмаков вдовы Aгара надо было лишь половину платы взять... - С чего это? - удивилась жена. -А с того, что когда вечером увидел ее на рынке, у нее даже на кусок сушеной тыквы денег не нашлось, ребенка своего, ее за подол тянувшего, увела от лотка. - Бессовестный, - укорила жена, - так и левая твоя скоро сохнуть начнет!"
Во второй раз он покаялся перед священником, который дал отпущение его грехам. Но когда Енох поднял глаза и увидел усталое, равнодушное лицо священника, то понял, что зазря отдал серебряк. Предсказание жены начало сбываться очень скоро. И хотя Енох дважды в день истово, на коленях молился Богу, начала слабеть и его левая рука. Потом постепенно онемели левая и правая нога. А в руках не осталось силы даже откинуть простыню. Просил жену, чтобы ложе его хотя бы после полудня, когда тень на хижину падает передвигали, но сил у жены недоставало. Она и так лишь с помощью соседей вытаскивала по утрам ложе месте с супругом на улицу, а к вечеру заносила домой. Стоило лишь кому-нибудь из бездельных соседей или прохожих поинтересоваться здоровьем Еноха, как радости его не было предела. "Присаживайся, - говорил он, - хочу признаться тебе в своем грехе, который только что вспомнил". И этот бездельник, или лоботряс, или же просто шутник присаживался на край ложа и убивал время до самого заката. Дошло до того, что даже только-только начавший связывать слова ребенок из их города Капернаума мог заставить Еноха разговориться. Жена его, сновавшая по двору и дому, порой останавливалась, прислушивалась и, случалось, метлой разгоняла детвору.
"Никак не могу понять: неужели это грех - попросить у матери денег на голубей? - спросил как-то Еноха некий его юный собеседник. - Конечно, грех, - стал добросовестно объяснять Енох. - Вот представь, что это ты всю дорогу до рынка тащил тяжелый горшок с кислым молоком и нес его потом, полный воды, обратно, представь, что у тебя, бедолаги, с самого утра ни крошки во рту не было - берег хлеб для детей, а тут твой собственный отпрыск выпрашивает последнюю монетку, чтобы купить себе голубя, да еще и назавтра потребует денег на зерно...
- Слушай, Енох, - не выдержал однажды другой его слушатель, местный меняла, - это же сколько ты нагрешил - конца-краю нет! И ты еще надеешься, что Господь простит тебе все, и ты снова поднимешься на свои отказавшие ноги?
Невыразимое отчаяние охватило было Еноха при этих словах, но уже на следующий день начал он с еще большей истовостью и гораздо велеречивей, - чтобы случайный слушатель не ушел с середины повествования, - рассказывать о своих все новых и новых грехах.
В ночь на Пасху Енох, прежде чем уснуть, только об одном попросил Бога. Нет, не об отпущении грехов, ибо считал, что не во всех еще признался, иначе Господь сам бы избавил Еноха от паралича. А попросил Енох о том, чтобы Господь не лишил его еще и языка, дабы успел он признаться во всех своих больших и малых грехах. "Слава Тебе, Всевышний, Господь мой, какое это великое благо - иметь данный Тобой человеку язык!"
И с утра до вечера вспоминал Енох совершенные им с самого детства и до этих вот дней грехи и рассказывал о них.
"Признаваясь в грехах, ты надеешься вернуть здоровье, - однажды поддела Еноха жена, - однако в самом главном своем вифсаидском грехе ты до сих пор так и не признался!" Именно об этом жаждала она услышать из собственных уст мужа, а то ведь что толку корить день ото дня все больше костенеющего супруга!
Енох давно уже хотел признаться в том, на что намекала жена, хотя до ее подколки был уверен, что ни одна живая душа не ведает об этом его прегрешении. Его он оставил напоследок. "Все грехи по порядку признаю, - думал он про себя, - и если увижу, что члены мои вновь оживают, то и об этом расскажу жене и буду, как прежде, прогуливаться по берегу Галилейского озера..."
В недалекой Вифсаиде, куда он отправился сразу, как только прослышал о смерти старого башмачника - поработать вместо него и немного подзаработать, - молодая женщина в уплату за починку обуви шестерых своих детей предложила ему трехмесячного осленка. Енох велел ей привязать осленка к колу и только тут увидел, что женщина боса. Но таких чистых ног он не видел даже у владельцев роскошной обуви.
"Как ты умудряешься оставаться с такими чистыми ногами среди всей этой городской пыли и грязи" - спросил он.
"Будь у меня туфли, берегла бы туфли, - засмеялась женщина, - а поскольку их нет - держу в чистоте ноги".
Енох тоже засмеялся, обнажая десны с редкими зубами, и вспомнил вдруг, что давно не смеялся.
"Приходи вечером, подарю тебе пару башмачков", - предложил он.
Откуда было ему знать, что в Вифсаиде таким образом склоняют женщин к неверности!
Женщина пришла, неся охапку травы, когда Енох, устало привалившись к центральному столбу хижины, смотрел сквозь сквозящие щели на последние красные отблески заходящего солнца. Из-под длинной белой накидки видны были только чистые ноги - по этим ногам Енох и узнал ее. "Вот, немного травы принесла для осленка", - сказала женщина.
И это означало: вот ты позвал, и я пришла.
История об этой женщине и ее новых, узорчатых красных башмачках много месяцев спустя долетела через все Галилейское озеро до Капернаума и стала известна жене Еноха. И только тогда поняла она, почему муж требовал, чтобы она, ложась в постель, каждый раз мыла ноги...
Незаметно для самого себя Енох перебрал и пересказал все свои грехи и, не в силах уже припомнить ничего нового, стал сам слушать все те страшные истории, которые обычно так любят рассказывать друг другу люди. Убийства, грабежи, изнасилования - не было им ни конца, ни краю. И каждый раз, представляя себя то жертвой, то преступником, невольно понял Енох, что удобнее всего ему в роли преступника. А потому уже со следующего понедельника начал Енох пересказывать своим слушателям все те леденящие кровь истории, что случились на днях в Галилее, Самарии, Иудее и даже Финикии и Декаполе, и о которых он узнал от случайных путников. Рассказывал и безутешно плакал, ибо выставлял себя за преступника, признающегося в злодеяниях.
Жуткая история о том, как он якобы выкрадывал из разных поселений детей и, воспитывая их в пещерах как разбойников, приучал к человечьему мясу, заставила жену Еноха буквально окаменеть на пороге. Прибредший Бог весть откуда жалкий нищий лишь с искренней жалостью взирал на безутешно горюющего Еноха. А когда жена услышала другую историю - о том, как он вместе с женой, то есть с ней, задушил подушкой новорожденного седьмого ребенка, - то не выдержала и взорвалась: "Господи, да когда же язык твой наконец отсохнет? Одному Богу известно, я ли бесплодна, или это ты мерин, но кто в городе не ведает, что у нас с тобой отродясь детей не было?" Потом она пожалела о сказанном, а вечером неповоротливым языком призналась: "Великий грех я совершила против тебя, муж мой, и кажется мне, что мои проклятия против меня же и обращаются. Как мне быть, если вдруг язык мой отсохнет?.."
И заплакала.
Енох всем сердцем пожалел ее.
Некий вернувшийся из Индии путешественник, жалея немощного Еноха, подарил ему зеркало, чтобы с его помощью мог он обозревать улицу справа от себя. Однажды жена не так прикрепила зеркало на ложу, и Енох очень близко увидел свое лицо - ясно как никогда. В собственных глазах прочитал он страх, пресмыкательство, льстивость. Кого он боится, кому льстит и перед кем пресмыкается? - испугался Енох. "Господи, научи меня - как сделать, чтобы было не так, - взмолился он. - Я не хочу, чтобы моя преданность Тебе выражалась страхом, лестью, пресмыкательством. Чего не хватает в моих молитвах? Надоумь меня, невежественного и умом недалекого, Господи!"
Прямо на следующий же день после этого увидел Енох в своем зеркале на противоположной стороне улицы, танцующего перед хижиной, человека. То был Мазре, его сосед и приятель. С чего же он танцует, да еще со столь неподобающими его возрасту телодвижениями? А Мазре, танцуя, приблизился к Еноху, но вместо привычного - "Ну, что еще понарасскажешь?" сказал лишь: "Глянь на мою руку!"
Енох прекрасно знал его руку. В утешение своему другу Мазре часто показывал Еноху свою правую кисть и завернутый в платок большой палец, который однажды откусил ему какой-то бесноватый.
"Гляди!" - восторженно кричал Мазре. На правой его руке наличествовали все пальцы - большой палец красовался там, где еще вчера торчал жалкий огрызок.
- Каким чудом? - загорелись глаза Еноха.
- Воистину чудом! - подтвердил Мазре. - Это подарок мне от Сына Божьего. Знаешь Самуэла, который живет возле бани?
- Знаю, - ответил Енох, сердце которого готово было вырваться из груди.
- Ну так вот, Сын Божий остановился в его доме. Два дня пытался я прорваться к нему, да все никак - столько народу! Сегодня только наконец пробился силой. Взял он мой палец, приставил, дунул - и все зажило!
- Прошу тебя, - со слезами взмолился Енох, - отнеси меня к Сыну Божьему! Я признаюсь ему во всех своих грехах, пусть он заступится перед своим Отцом...
- Невозможное это дело, - ответил Мазре, - у тебя столько грехов, что хоть пять месяцев день и ночь рассказывай - не избудешь! A знаешь, сколько жаждущих исцеления людей мечтают попасть к нему, сколько бесноватых хотят избавиться от страданий! Из некоторых он уже изгнал бесов, слышал бы ты, как вопили эти отродья, когда по Его приказу покидали тело одержимого!
- Отнеси меня, - снова попросил Енох, - я ему только самые главные грехи расскажу.
- Ладно, - ответил Мазре и задумчиво приставил палец ко лбу. - Вчера еще Сын Божий на вопрос книжника, что есть главнейшая заповедь, ответил: "Возлюби Господа Бога своего всем сердцем, всеми помыслами, всем могуществом своим, и второе: возлюби ближнего своего как самого себя - и нет заповедей превыше этих". Что ж, пойду поищу кого ни на есть, чтобы ложе твое отнести туда.
- Жалкий, несчастный Енох, - подумал про самого себя парализованный, - ясно как день, что ты всю свою жизнь прожил, даже на волос не приблизившись к главнейшей заповеди. Разве любил ты жену свою и ближних, не говоря уже о самом Господе? - И взмолился снова, обратив глаза к синему небу: - Боже милостивый, не прошу я у Тебя исцеления, привык уже и смирился со своей немощью, да и бесчисленность грехов моих не позволит даровать мне прощение. Даруй мне, Господи, только любовь, одну только любовь - сколько уместится в усыхающем теле моем. Доволен я и благодарен за то богатство, что оставляешь Ты мне от щедрот своих - за глаза, язык и уши. Позволь мне ими возлюбить мир, а уж потом можешь прибрать меня - воля Твоя!..
Закончив эту свою молитву, страстно захотел Енох снова увидеть свое лицо в зеркале, хотел даже позвать жену, чтобы повернула поудобней зеркало, но передумал.
"Прося даровать тебе любовь, ты, слабоумный, пытаешься обмануть самого Господа Бога, - сказал он сам себе. - Ведь получи ты эту любовь, то присвоишь с ее помощью все. Что захочешь присвоишь - город со всеми его жителями, солнце, мир, даже самого Бога!.." И ужаснувшись этой мысли, снова обратил Енох взор свой к Богу: "Нет, Господь мой, ничего не нужно мне от тебя. Того, что осталось у меня, достаточно, чтобы видеть и слышать Сына Божьего!.."
У дома Самуэла действительно яблоку негде было упасть. И через людской шум и гам не мог пробиться к Сыну Божьему зов Еноха. Лишь на третий день нашел Мазре способ: поднялся на крышу, разобрал кровлю и стропила и в тот самый миг, когда Сын Божий вошел в дом (и было это в час заката) вместе с товарищами стал спускать привязанное за четыре угла ложе с Енохом вниз, прямо в середину комнаты, где творил свои чудеса Сын Божий. Белая простыня отражала падающий из дыры в потолке пурпурный свет, и казалось, что алым сияет само ложе Еноха.
Иисус подошел к ложу, с которого горящими надеждой глазами взирал на него несчастный, и в этот самый миг случилось то, чего больше всего боялся Енох. Отказал ему и язык, ни слова не мог вымолвить бедняга и, онемев, даже в самом своем главном грехе не смог покаяться перед Сыном Божьим. Лишь кончик языка высунулся наружу, раздулся и мертвым комком мяса заткнул рот. "Хотя бы глаза оставь мне, Господи, - мысленно взмолился Енох. - Дай мне чуть подольше лицезреть Твоего Сына, а уж потом воля твоя!"
А Сын Божий взглянул на разобранный потолок, на свисавшие из дыры четыре взлохмаченные головы, потом обратил взор свой на Еноха и от души расхохотался. Головы в потолочном проеме тоже затряслись от смеха, а многие из стоящих снаружи, увидев, как трясутся торчащие над кровлей зады, и ничего еще не понимая, тоже начали смеяться. И только фарисеи и книжники стояли хмуро и все больше мрачнели от неспособности засмеяться как все - чисто и радостно.
Воздух вокруг Еноха наполнился незнакомым, сладостным трепетом и колыханием.
"Сын Божий и есть сама любовь, - подумал Енох, - но что делаю я в этом чертоге любви?"
"Грехи твои прощены, человече", - улыбнулся Сын Божий.
Эти слова тут же выплыли наружу и разлились по толпе. Все знали Еноха, всем ведомы были его грехи - как же успел он за столь краткие мгновенья исповедаться в них?! "Как смеет он богохульствовать, - возмутились книжники, - ибо кто, кроме Бога, может отпускать грехи?!" "Да еще этому гнусному типу, грехи которого не сосчитать и не перечислить!" - поддержали их фарисеи.
Коснулись ушей Еноха эти слова, и он растерянно взглянул вверх, желая каким-то образом дать друзьям знак, чтобы взялись за веревки, вытянули ложе обратно...
А Иисус возложил руку на распухший язык Еноха и сказал: - Что приятней тебе услышать: "грехи твои прощены" или "встань и иди"?
Губы Еноха шевельнулись. Он хотел было сказать что-то, но лишь убрал язык и плотно стиснул редкие зубы, чтобы не огорчить вдруг Сына Божьего излишним многословием.
- Но чтобы знали вы, что Сын Божий обладает на земле властью отпускать грехи, - произнес Иисус, наставляя на Еноха палец, - то говорю тебе, человече: встань, возьми ложе свое и иди в дом свой!
И поднялся Енох, встал на ноги свои, взвалил на спину ложе и пошел к двери.
А его потрясенные и растерянные друзья все продолжали крепко сжимать веревки, на которых опустили ложе вместе с Енохом. Ибо столь стремительно ринулся наружу Енох, что только оборвавшиеся веревки остались в их руках... Ничего не видя вокруг, Енох с ложем на плечах несся прямо к своему дому. Ибо так велел ему Сын Божий.
Добравшись домой, Енох прислонил ложе к стене, вытер заливавший глаза пот и взглянул на огромный красный шар заходящего солнца. Минуту спустя к нему присоединилась чисто вымывшая ноги жена.
Ласкавшие друг друга супруги даже при полной луне не замечали заглядывавших в потолочное отверстие Еноховой хижины фарисеев Но из уст их согласно и слитно, словно пение хора, вылетело вдруг: "Сегодня узрели мы чудные знаки".
А три дня спустя явился ангел в Вифсаиду, в дом женщины с узорчатыми красными башмаками - в тот самый миг, когда она, не имея больше никакой мочи, задушила своего седьмого ребенка, девять месяцев назад зачатого от семени Еноха. Ангел осторожно отстранил мягким пушистым крылом мать, положил младенца в корзину и опять же ночью, под потрясенными взглядами вытаращенных глаз фарисеев, сгрудившихся на кровле Енохова дома (теперь к ним присоединились и книжники) бережно опустил корзину с младенцем прямо перед любившими друг друга супругов...
Перевел Нельсон Алексанян