ФАРС Чужая жизнь Ну и красива же эта сукина дочь! - сказала наша соседка тетушка Сатик, когда мне было всего шесть лет. День этот особенно запомнился мне, потому что в этот день я осознала смысл слова “красавица”. Было воскресенье, бабушка, по обыкновению, собиралась в церковь. Из сундука, украшенного желтым металлом, она достала “багдади” (этот платок был из Багдада)–покрыть голову, и тут я начала ныть, требуя, чтобы его повязали мне. Нет, - сказала бабушка. - Вот когда буду помирать, отдам тебе . А когда ты будешь помирать? Старушки, ждущие бабушку , захихикали : Зачем тебе помирать, Шогер , кажил Cчше , когда замужвый дешь , тогдаиотдам . Я сегодня замужхочу! - ту жевыпалилая . На этот раз старушк и расхохотались в голос . А за кого пойдеш ь ? З а н ашего Степика, - без всякого стеснения выдала я свою заветную тайну. Ох, Господи, ослепнуть мне, ты только на эту маленькую бесстыдницу погляди! При виде моих невольных искренних слез старушкам захотелось позабавиться. Ну-ка, Шогер, дай сюда “багдади”! - бабка Варсик накинула платок мне на голову, отстегнула от ворота своего платья булавку, закрепила сзади платок, чтобы ткань не соскальзывала. Ну а теперь беги за женихом! Я стремглав кинулась к дому наших родственников, где Степик гонял обруч, даже не подозревая, что наступил день его свадьбы. Он, наверное, тоже любил меня - ничего не поняв из моих путаных воплей, он тем не менее побежал со мной в наш двор. Старухи, ослабев от смеха, расселись, где попало. Мы рядышком встали перед ними. А теперь пойдемте в церковь! - топнув ногой, потребовала я, вспомнив настоящие свадьбы. Не перестававшие смеяться старухи то и дело промокали платочками глаза. Дома у нас было старое, потускневшее зеркало, стоявшее на подставке на комоде. Я с трудом подтаскивала к комоду стул, влезла на него и гляделась в зеркало. Ничего красивого во мне не было. Мои подружки Сильва, Мариэтта, Анжик, Лена были гораздо красивее меня - черноглазые, темноволосые. У меня же были рыжеватые волосы, непонятного цвета глаза, да еще веснушчатые щеки и нос. Слово “красавица” преследовало меня и в школе, и в университете. До меня доносились слухи о драках парней из-за меня. Я очень рано поняла, что быть красивой - это хорошо. Все экзамены я сдавала успешно и часто слышала завистливый шепот моих однокурсниц: Ну, конечно, кто не поставит пятерку такой красавице?… Это задевало мое самолюбие, и я всячески старалась доказать, что причина моих успехов вовсе не в моей внешности. Я много занималась, много читала, ходила в театры, музеи. Из умных книг поняла, что красота – вещь преходящая: без дополнения в виде духовной красоты, достойных манер, а также красивой одежды и всего прочего она очень быстро обесценивается. Предложений руки и сердца было столько, что они подобно крупному весеннему граду вдребезги разносили нежный цветок моего хрупкого, еще не вполне оформившегося чувства. Парни слонялись возле моей двери, сталкивались, ревновали друг друга, дрались, убегали и лишались предмета обожания. Это нисколько меня не беспокоило и не огорчало: я знала, что выбирать все равно мне, и просто ждала. Шло время, я все больше расцветала, однако, памятуя о судьбе самовлюбленного Нарцисса, не теряла головы. Вылупившаяся из куколки бабочка поняла, что все относительно и преходяще, что смысл жизни не в красоте, а в неких словах, которые только-только оформлялись в моем сознании. Как-то раз я навестила одну из подруг-однокурсниц, только что родившую малыша. Этот ее мир был так далек от меня! Увидев, что подруга совсем замоталась, так что даже времени на простую беседу у нее не остается, я взялась погладить пеленки. И вдруг от запаха этих разноцветных тряпок бешено заколотилось сердце, закружилась голова. А когда мать начала кормить малыша, у меня в груди тоже заныло сладко-сладко… Я схватила, прижала к себе засыпающего ребенка и ощутила, как в это самое мгновение что-то сломалось во мне. До этого замужество представлялось мне чем-то далеким и абстрактным. Возвращаясь домой, я по рассеянности пропустила свою остановку, ехала и ехала в троллейбусе, так что даже водитель обратил на меня внимание: Наверное, впервые в нашем городе? Вам, вообще-то, куда? Сошла на какой-то остановке, задумчиво побрела по улице. Грудь еще сохраняла тепло ребенка, ноздри ощущали его запах. В голове ворочались путаные мысли, я сама не понимала, чего хочу. Работа переводчицы мне нравилась – все время в движении, постоянно новые лица, новые впечатления. Вот уже в который раз надо было везти гостей в Сардарапат. Мужчины оглядывали меня с ног до головы, я выслушивала обычные комплименты. Всю эту толпу я воспринимала всего лишь как группу праздных туристов, а к мужчинам привыкла так же, как солнце к своим небесным спутникам. Все мужчины были для меня одинаковыми – одни и те же лица, одежда, слова. Знакомая дорога уже не вызывала волнения, хотя я и замечала, насколько она меняется в зависимости от погоды. Облака надвое разделили Арарат, и вершина его, казалось, летела в небе рядом с нашим автобусом. Доехали. Кто-то из гостей, сидевших впереди, вскочил первым, подал мне руку, подхватил и помог спуститься с автобуса. Все это произошло настолько быстро и неожиданно, что оба мы рассмеялись. Была весна, гул вселенского пробуждения наполнял землю. Жужжание пчел, перезвон колоколов, восторженные, полные ностальгической тоски восклицания гостей превращались в мелодию и сливались с торжественной музыкой поля. Парень, подавший мне руку при выходе из автобуса, фотографировал. Сначала он попросил, чтобы я сняла его на фоне Арарата, потом быков, цветущие абрикосовые деревья, но – не со мной, как это делали остальные. Если честно, то я бы этого даже не заметила, если бы не задумалась об этом позже. За обедом я почему-то выбрала стол, за которым сидел и мой рыцарь. Мое особое внимание привлекли его необыкновенно большие руки. Ел он медленно, пил еще неторопливей, а легкая улыбка освещала его не очень красивое лицо, наполняя теплом глаза. Вечером, как это было принято во время больших программ, мы пошли на “Ануш”. Правду сказать, это однообразие уже порядком утомляло меня, но делать было нечего – работа! Нашла взглядом моего рыцаря. Рядом с ним еще оставались свободные места. Наверное, именно из-за его несколько равнодушного ко мне отношения я и села рядом с ним. Наступил момент, когда хор запел “Вуш-вуш, Ануш!”. Этот момент всегда был особенно волнующим для меня. Тайком глянула на своего соседа. Он тоже был взволнован. И тут он поднял свою огромную лапу (да-да, лапу!) положил на мою руку и нежно сжал ее… Гостиница была рядом, да я и обязана была проводить их. Тротуары блестели после дождя. Мы шагали молча. И вдруг: Бабушка моя знала эти напевы, они мне с детства знакомы… Я удивлена. Да, они раньше жили в Тбилиси. А потом? Дед мой отправился в Тегеран на заработки, там и погиб во время какой-то заварушки, а бабушка вместе с детьми бежала в Европу, а оттуда перебралась в Штаты. Отец мой американец, а сам я жил с бабушкой мало, а то лучше владел бы армянским. Мои двоюродные братья и говорят, и читают, и пишут на армянском – я теперь завидую им. Учился в закрытой школе, по словам родителей – самой лучшей. Не знаю… Свет из широких окон гостиницы падал на мокрый тротуар. Мы стояли в самом центре освещенного квадрата. Он не выбирал укромных мест, и это мне нравилось. Я вас не утомил? – спросил он. Нет, что вы! А дальше? Ваша бабушка еще жива? Лицо его озарила мимолетная улыбка. Она-та и настояла, чтобы я приехал. Когда я был маленьким, мы каждое лето гостили у нее. И каждый раз – одна и та же сказка, одна и та же песня, одни и те же наставления: вы должны поехать в Армению, должны жениться на армянках, а самую первую внучку должны назвать моим именем. И только в Армении вы найдете самых красивых девушек в мире. Теперь я вижу, что она была права – никогда еще я не встречал такой красивой девушки, как вы… Я тронута: международное признание удивительно приятно. Нет, не подумайте, это не просто комплимент, я совершенно искренне… А если что-то не так, то извините… Что-то совсем незнакомое и необыкновенно приятное шевельнулось в груди. Мне вдруг захотелось, чтобы его большие ладони коснулись моих волос, чтобы его сильные руки обняли меня… Мужчины, наверное, инстинктивно ощущают исходящие от женщины волны. Он пристально взглянул на меня. Какого цвета ваши глаза? Он был совершенно серьезен, тогда как вопрос – неожиданный и смешной. И я от души рассмеялась. Не смейтесь, ведь цвет ваших глаз все время меняется! А какой цвет вам больше нравится? Отмолчался, хотя и улыбнулся. И тут вдруг мне вспомнился Паронян, и я снова рассмеялась. Что-то не так? – насторожился он. Ну конечно, если вы не знаете ни Пароняна, ни Абисогома-агу… В армянском клубе смотрел какую-то пьесу, но названия не помню… Я вкратце рассказала ему насчет цвета глаз. Он расхохотался необыкновенно громко и искренне, я тоже. Вот так мы стояли, смотрели друг на друга и смеялись, а волны смеха снова и снова накатывали на нас, и мы никак не могли успокоиться. И вдруг он схватил меня в охапку, погладил по голове, обнял за плечи – как будто только что проник в мои недавние мысли. Я даже не сопротивлялась и ничуть не стыдилась прохожих. А он зарылся в мои волосы и все шептал: Сказка бабушки была правдой, она осуществляется! Я хочу забрать вас с собой, а если не сможете, то я останусь сам… Я не могу без вас!… Невозможно описать, что я чувствовала тогда. Я целовалась впервые в жизни, в первый раз обнимала мужчину, и это мне нравилось. Айк, а по-английски Гарри, выглядел типичным спортсменом. Высокий, темноглазый, с русыми волосами. Из того, как я повела себя, Айк сделал некоторые выводы, хотя я не сказала ему ни “да”, ни “нет”. Дома я как бы вскользь упомянула о предложении Айка. Мать переполошилась, ничуть не скрывая своей радости, тогда как отец ничего не сказал и лишь молча глядел на меня из своего угла. А вечером они, как видно, поспорили в своей спальне. Наконец-то счастье улыбнулось нашей девочке, - говорила мать, - а то я уже и надежду потеряла… Неужели ты хочешь, чтобы ее увезли бог знает в какой конец света? – отвечал отец – Раз замуж выходит, значит, и крест на ней ставить? Я пригласила Айка к нам домой – познакомились чин чином, решили, что понравились друг другу. Дошли до меня и сплетни родственников и знакомых: “Да уж, конечно, нашей княжне только иностранца подавай – наши ей, видишь ли, не пара!…” Мы уехали. В последнее время часто говорили об инопланетянах, о летающих тарелках. Даже мечтали, что и сами полетим на какую-нибудь планету, своими глазами поглядим, что и как там. Именно такое ощущение охватило меня, когда наш самолет приземлился в аэропорту Лос-Анджелеса. Айк все еще оставался для меня инопланетянином. Быстрое знакомство, скорополительное замужество, совершенно не свойственное моей натуре, новая страна, новый микромир – почти незнакомый супруг. То ли сознательно, то ли инстинктивно, но оба мы старались уклоняться от объяснений. Первое впечатление, будто Айк – исключительно глубокая натура, было, конечно, обманчивым. Ну да, женщина всегда украшает любимого яркими перьями – без этого не бывает… Айк работал на компьютерной фирме, был хорошим специалистом и зарабатывал прилично. На деньги, подаренные ему бабушкой и отцом, мы купили себе дом в престижном квартале. Что до обстановки, то тут уж действуй сама, - сказал Айк, - я в этом деле полный нуль. Даже свой кабинет доверяю тебе. Первым делом я оборудовала кухню. Какое чудо, сколько всего можно понарассказать нашим! В этой стране действительно трудно было выбрать что-то – всегда находилось что-то лучше лучшего. И я терялась, не зная, что делать: купленное сегодня и в подметки не годилось тому, что я видела на следующий день… Айк успокаивал: Ничего, на следующий год все поменяем! А когда все, наконец, было готово, я раз за разом обходила спальни, кухню, ванную, выходила на террасу, и от восторга перехватывало дыхание: неужели все это мое, неужели я – хозяйка всего этого великолепия?! Какое это счастье – жить в богатой стране, иметь богатого мужа, никуда не спешить по утрам, не ездить в автобусной давке на работу, не трястись над каждой копейкой!…”Золотая рыбка, золотая рыбка”, - думала я о себе самой, беседуя со своими отражением в бесчисленных зеркалах. Золотая рыбка сейчас училась водить машину. Шофер-араб говорил по-армянски, но терял голову от близости красивой армянки и переходил на родной язык, из которого только “аллах” и было понятным. А потом – парикмахерская, беготня за новыми покупками, роскошные наряды, невиданные явства… И вот так, отмахиваясь от прячущихся где-то в глубине души сомнений, распахивая их по темным закоулкам сознания, я играла в богатую госпожу, и все это мне очень нравилось. Дни все больше становились похожи друг на друга. Скоро уже полгода, как я живу на другой планете с мужем-инопланетянином, который все еще остается закрытым для меня. Я уже перезнакомилась с родней Айка, его друзьями, бывала в его клубе и даже наладила что-то вроде дружеских отношений с женами некоторых его приятелей. Я тоже была для них инопланетянкой. С той только разницей, что они не могли скрыть, что они – сортом повыше. Просто удивительно, как хорошо вы владеете английским!… Неужели это платье сшито там? Какой непосредственный и свежий взгляд!… Их обшаривающие глаза, обмен многозначительными взглядами между собой и даже комплименты в мой адрес раздражали, меня не покидало ощущение, что я все время нахожусь перед какой-то следственной комиссией, - особенно, когда речь заходила о том, что “а вот в Советах…” Эти женщины духовно были столь же далеки от меня, сколь и Арарат от Кордильер. Близости не получилось – и я терпела их в той степени, в которой это допускалось рамками принятых у них приличий. Скука медленно пропитывала мое сердце, превращая его в холодный студень. Надо было что-то делать. Я, привыкшая к каждодневной работе и беготне, вынуждена была целыми днями сидеть дома с совершенно нечитабельной книгой на коленях или тоскливо пялиться в телевизор. Спасение виделось мне только в образе ребенка, о котором я страстно мечтала. Все у вас в порядке, - сказал мне врач, - у вас еще будут очаровательные малыши. В последнее время ты какая-то рассеянная, потерянная, - заметил как-то Айк. – Наверное, тоскуешь по работе, по своим? Да, скучаю. Только что мог поделать Айк? Весь день - на работе, и только вечера немного оживляли нашу однообразную жизнь. Да и то все время одно и то же: кафе, рестораны, визиты – сколько же можно бегать по одному и тому же кругу?.. Я начала невольно задумываться о прежней жизни. Почему же мне не было скучно тогда, почему никогда не охватывало меня там чувство безысходного одиночества? Неужели нужда настолько обогащает нашу жизнь? Какая нелепость! Ведь у меня же есть все, что может сделать женщину счастливой… Я бы не сказала, что тоска душит меня. Я знала, что работа через некоторое время превратится в скучную и раздражающую обязанность. Одна из моих новых знакомых работала в банке и все время жаловалась на перегруженность: Прямо как автомат – ни секунды свободного времени… В этой стране не принято, наверное, по вечерам сидеть дома и просто беседовать, читать или хотя бы вместе смотреть телевизор. А кроме того, я и Айк еще и не знали друг друга как следует. Помнится, как часто мы дома собирались в каком-нибудь кафе либо у кого-то из друзей или в мастерской знакомого художника, чтобы пообщаться, не пропускали ни одной выставки. И даже не подозревали, как чудесно мы жили в те дни. “Соседская невестка… - невольно припомнилась народная мудрость, - всегда кажется лучше…” И я бродила по комнатам своего дома, садилась в кресло, потом пересаживалась на диван, оттуда - на софу… Нет, не роскошь, а что-то другое, совсем другое украшает нашу жизнь! Я налила себе соку, подошла к холодильнику, чтобы положить в стакан льда, и вдруг почему-то вспомнила наш самый первый холодильник. Приехала из села одна из наших родственниц, привезла с собой сыру и много еще чего. Мать открыла холодильник и положила сыр на полку. Сделай рассол, залей, а то в шкафу долго не продержится, - заметила родственница. Это холодильник, мы его только что купили, - ответила мать. Холодильник? А что это такое? И мы стали восторженно рассказывать ей, показывать замерзающее до каменной твердости масло, угостили мороженым. А она глядела на нас молча и недоверчиво, потом сказала: А наш погреб все равно больше и холодней! Конечно, что был ей этот выкрашенный белой эмалью жестяной ящик! Всю свою жизнь она знала вместительный погреб, где круглый год без каких-либо проблем хранились и молоко, и мясо, и любые другие продукты. Лед заготавливали на дальней горе, куда измученные волы с трудом затаскивали телегу. Мужчины топорами рубили лед – до ломоты в спине, пока не отнимались вконец иззябшие натруженные руки. Но этот день мучений все же кончался, и когда наступали лето и палящий зной, были у них и молоко со льда, и холоднющие арбузы, которыми они лакомились вместе с соседями и друзьями… И, поднимая чарку с охлажденной водкой, в первую очередь благословляли: Да не растает до самой зимы лед в вашем погребе! *** Машина плавно и мягко мчалась по загородной дороге. Может быть, вне города, на лоне природы утихнет горечь от бередящих душу и сердце раздумий... Но надо же – оказалось, в этой стране и лона природы как такового не существует. Если найдешь какой-нибудь прелестный уголок, то это непременно чья-то собственность - со своим ресторанчиком, мотелем, скромным садиком. Уже довольно далеко от города решила остановиться в симпатичной рощице и выпить кофе. Звучала приятная негромкая музыка. И, что меня удивило, в зале была только одна пожилая чета. Очень приятно и уютно. Пью свой кофе, смотрю в широкое окно. Возле кафе останавливается огромный грузовик-рефрежератор, входят три водителя. Окидывают меня оценивающими взглядами. Один, уже взявший пива, подходит к моему столику: Можно мне присесть рядом, одинокая красавица? … Киноактриса? Нет. Ты одна? Дружка не хочешь? Я взяла сумочку, встала. Из-за стойки бара вышел хозяин. Оставь, Ники, она у нас в первый раз. Не из наших мест. Поблагодарила его взглядом и вышла. Еле сдерживая себя, чтобы не припустить бегом. Прямо эпизод из какого-то пошлого, дешевого детективного фильма. Не надо было мне пускаться в путь без Айка. Свободная страна, свободные нравы. Так или иначе, тот молодой шофер не виноват. Вернулась домой с беспорядочными, путаными мыслями и ничего не рассказала Айку. Вот уже год, как мы женаты, а в нашей однообразной жизни ничего так и не изменилось. О работе даже думать не могла – все мое естество кричало лишь об одном: ребенке! Хочешь, сходим в театр – настоящий, классический? Несколько раз мы уже ходили в разные театры, и модерн мне уже надоел. Без новомодных изысков? – засмеялась я. Более классического театра я даже не знаю. Пошли. Давали “Макбет”. Во время недолгих антрактов на экране рядом со сценой показывали английские пейзажи – старинные замки, сумрачные небеса… Играла музыка. Она тоже была классической. Я глянула на Айка – тот преспокойно спал. Утром Айк сказал мне: Если хочешь, поезжай в Ереван, а я потом присоединюсь к тебе – я тоже соскучился по Армении. Я знала, что это не так, что он просто хочет сделать мне приятное. И все равно с головой ушла в связанные с поездкой радостные хлопоты. Как чудесно, что я снова буду дома, рядом с мамой, особенно сейчас, когда до рождения ребенка осталось всего несколько месяцев! Встреча, объятия, слезы, град вопросов, визиты… Надо же, какое счастье выпало нашей Анне! – передавали мне слова родственников и соседей. У нас в семье существовала традиция – раз в год навещать могилы бабушки и деда. И я поехала в Лори. Когда машина миновала Базумский туннель и влажный, напоенный ароматами лес со своей зеленью и цветами окружил нас, сердце мое так и екнуло в груди. Я с трудом сдерживала слезы. Нет, то была не тоска – я еще не настолько настрадалась. Просто чувствовала, что еще несколько лет, и я потеряю все это навсегда, а мой малыш – он даже знать и ведать не будет об этом мире, а если и появится здесь, то всего лишь как турист. Почему-то вспомнилась последняя ночь перед избранием президента Соединенных Штатов. Весь город не спал, на улицах было полно народу, гремела музыка, люди, затаив дыхание, следили за последними сообщениями. А я одиноко и печально размышляла о том, почему не ощущаю никакого восторга, никакой дрожи – такая безразличная и такая потерянная… Потому, наверное, что не мое все это – я чужая и всегда буду чужой здесь, пусть даже с видом на жительство и стократным гражданством. Дядя по матери остался таким же, каким я всегда помнила его. С порыжевшими от никотина усами, в накинутой на плечи старой куртке он сидел на замшелых камнях у ограды – сам такой же надежный и крепкий, как эти камни. Словно и не было всех этих пролетевших лет, словно не изменились ни дорога, ни проносившиеся по ней машины, не стали уже отцами и матерями галдящие вокруг дети – сыновья и внуки прежних детей. Я привезла для него подарок – роскошную трубку. Он оглядел ее, ощупал, погладил, пришел в восторг и благословил сделавшего ее мастера. Потом торжественно достал из кармана кожаный, проживший вместе с ним век кисет, неторопливо набил трубку, сунул мундштук под усы, раскусил, закрыл глаза и блаженно затянулся. Долгой жизни тебе, доченька! Глянул на кровлю дома напротив, потом перевел взгляд выше – к небу. И ни одного вопроса. Будто и не пересекала я огромный океан, будто я все та же вчерашняя девчушка – лишь прильнула на миг и сейчас снова побегу играть. Почувствовав, что я не встала, он повернулся и посмотрел мне прямо в глаза. Так смотришь и не смотришь на того, кто провинился перед тобой, но сам никогда не скажешь ему об этом. Почувствовала, что краснею, будто кто хлестнул меня жгучей крапивой. Я встала, ушла в дом. Дядина жена накрывала на стол, я принялась помогать ей. Что-то ты мне кажешься печальной, доченька, и вид твой мне не нравится… Такие счастливчики, как ты, должны, мне кажется, петь и танцевать от радости. Я даже не знаю, что и сказать, нани… Ты в положении, доченька, не ищи приключений на свою голову, не таскай кошку на голом теле! – То была обычная присказка тети, но на этот раз дрожь пробежала по телу от этого сравнения. И действительно, что я все усложняю, зря только отравляю себе кровь, которая к тому же питает моего малыша? Не надо ни о чем беспокоиться, надо избавлятся от подозрений, от угнездившегося в сердце разочарования… И чем дальше уходила машина от Лори, тем легче и спокойней становилось на душе, словно я навек похоронила все свои горести и печали в его густых лесах и зеленых горах. Материнский инстинкт постепенно одерживал верх, переполняя меня нежностью и надеждой. Позвонил Айк: Ну как ты там? Соскучился невероятно! Хорошо. Я тоже. Голос у тебя какой-то не такой… Случилось что-то? Ты можешь приехать? – вдруг неожиданно даже для себя выпалила я. – Хочу быть рядом с мамой, очень хочу! Так вот оно что! Тщательно скрываемая в глубине души мысль превратилась в светлое слово и взорвалось в трубке. Наши слышали весь разговор. Мама: Да что же это такое? Да слыханное ли это дело? Люди все готовы отдать, лишь бы в тамошних больницах родить, а она… Отец: Не вмешивайся, это их дело! Мама: Не могу поверить! Немедленно позвони ему и скажи, что скоро приезжаешь! Отец в своем кресле только отгородился газетой. Все было решено, меня так и распирало от восторга. Вышла из дому, чтобы хоть как-то дать выход переполнявшим меня чувствам. Чего же я все-таки хочу? Ну родится ребенок, а потом? Все произошло неожиданно. Ждешь, ждешь и в один прекрасный день становишься матерью. Родился мальчик, имя ему мы определили заранее – Мушег. Паспорт я так и не поменяла, и ребенка зарегистрировали как гражданина Армении. Приехал Айк. Когда схлынули восторги первых дней, он узнал о гражданстве. Как это? – По его нахмуренному лицу даже разлилась бледность. Думала, ты обрадуешься… А ты представляешь, какие сложности возникнут?! Не думаю, что в вашей свободной стране возникнут какие-либо проблемы. А разве американский паспорт не предпочтительнее? И бабушка твоя обрадовалась бы… Ты что, решила остаться? Нет, почему же?.. Тогда… Тогда давай оставим все на усмотрение Мушега – вырастет, волен будет сам сделать выбор. Мама: Айк прав! Отец: Не вмешивайся, лучше выйди! Мама: Да слыхано ли такое?! Айк взволнованно расхаживал по комнате. * * * Айк вернулся обратно, а мы решили побыть еще в Армении, пока малыш немного окрепнет. Никаких мыслей, никакого чувства раздвоенности. Если удавалось поспать, то я валилась в постель словно уставший жнец, и то, что я ощущала в эти дни, было сплошным счастьем. Айк звонил каждую неделю: тосковал и звал. Наконец я снова в Америке. Детская была уже готова, а с помощью наших армянских друзей мы нашли молодую няню – армянку по происхождению. Сильва плохо владела армянским, но я настаивала, чтобы она хотя бы со мной говорила только по-армянски. Мушег тоже заговорил на армянском. Я жила в созданном мной самой собственном мирке и в эти дни даже не думала о том, где же мой дом. Мушега я любила не только как мать: инстинкт подсказывал, что он явился на свет, чтобы спасти меня, очистить мою душу. И все это время мне было совершенно все равно, где я живу. Все мои чувства и помыслы были только о Мушеге, каждое его новое слово переполняло меня ликованием, каждый новый прорезавшийся зубик был событием для всех нас. Айк обожал малыша, а нежность, которой одарял нас ребенок, помогла мне и Айку преодолеть ту холодность, которая стеной росла между нами до рождения Мушега. Я решила вести дневник – дневник о Мушеге, и для Мушега. Заносила в него слова, которые он лепетал, случаи, поступки, разные смешные истории. Сами собой вспоминались услышанные в детстве песни, стишки… С удивительной быстротой он выучивал их, подхватывал, произносил, смешно коверкая слова и доставляя нам ни с чем не сравнимое счастье. Ах, почему так быстро летят самые блаженные годы? В нашем квартале жило много иностранцев. В этом районе могли приобрести жилье лишь достаточно состоятельные люди. Был и детский садик с директрисой-японкой. Как ты думаешь, не лучше ли будет отдать ребенка в детсад? Там он будет развиваться еще лучше, многому научится, - предложил Айк. Я даже представить себе не могла, как смогу пережить те часы, что Мушег будет в детском садике. И хотя я и сама считала, что Айк прав, сердце мое готово было на кусочки разорваться, словно то была разлука навсегда. Рано еще, пусть ему хотя бы три исполнится… Айк уступил. День, когда детсадовский автобус в первый раз увез Мушега, был для меня подлинной трагедией. Я то и дело заходила в детскую, брала в руки какую-нибудь игрушку и сама себя ругала и высмеивала. И все же не выдержала, пришла к детсаду и, спрятавшись за одним из деревьев, не сводила глаз с Мушега. Он не играл – стоял поодаль и лишь наблюдал за остальными детьми. Сердце мое готово было выскочить из груди. Воспитательница время от времени подходила к Мушегу и что-то говорила ему – наверное, уговаривала принять участие в играх. Когда его привезли домой, мы с такой тоской кинулись друг другу в объятия, словно не виделись целую вечность. Ну как, тебе понравилось там? Я не понимаю, что они говорят. Ничего, скоро поймешь. Мы говорим на армянском, а они – на английском. Я ведь армянин, правда? Да, ты армянин, потому что и мать, и отец у тебя армяне. Все следующее утро я и Айк стояли у кровати Мушега и уговаривали его пойти в детсад. Он только плакал и повторял: Я не понимаю, что они говорят… Но миновали и эти дни. Мушег научился говорить по-английски. Через какое-то время в его речи стали проскальзывать какие-то новые слова. Я поняла, что испанские: в детском садике было немало детей мексиканцев. А вскоре я вынуждена была то и дело делать ему замечания, чтобы дома он говорил только по-армянски. Чувствовала, что это нервирует малыша, но и уступать тоже не хотела. “Таскаю кошку на голом теле – хочу воспитать армянином в чужой стране, а противогазом ребенка не защитишь”, - написала я в дневнике. В детском садике каникулы. Месяц сплошного блаженства. Мы снова вместе. Я читала мальчику книжки, начала учить его армянскому альфавиту. Решив, что это новая увлекательная игра, малыш учился охотно и с радостью. Самыми печальными в те годы были для меня, наверное, мысли о том, что ему придется ходить в школу. Когда у нас с Айком заходила речь о школьных годах, Айк с удовольствием вспоминал свою школу, в которой прошли его детство и юность. Не думаю, что этот твой закрытый пансион столь уж прекрасен – говорила ему я. – Все-таки имею о них кое-какое представление, читала, поэтому мое воображение не рисует ничего хорошего. И очень зря. Там прекрасные учителя и воспитатели, мы все получили там всестороннее образование. А что до спортивной подготовки, то она вообще превыше всяких похвал! Неужели ты хочешь и Мушега отдать в эту школу? Понимаю, что ты будешь против, но - очень хочу. Значит, мы целыми месяцами не будем видеть ребенка? Если так, то я категорически против. Или ты хочешь сделать из него стопроцентного американца? Наигранный, неестественный смех Айка больно резанул по сердцу. Чего ты смеешься? Думаешь, если дома говоришь с ним по-армянски и рассказываешь армянские сказки, то вырастишь армянина? Да, конечно, ты прав. А я, думавшая, что вышла замуж за армянина, жестоко ошибалась!.. Уже жалеешь? Не знаю. Только я так и не привыкла к твоей планете. Или ко мне?.. Так сразу и не ответишь… Я была молода и… Правда, многое знала, но одно дело знать и совсем другое – испытать на собственной шкуре. Не зря мудрецы советуют: выбирай супруга из племени твоего… А что, я уже не из твоего племени? Ты – с этой планеты, и если так будет продолжаться, то и твой сын станет чужим. Ах, я значит, чужой? По большому счету – да. И что же сделать, чтобы стало иначе? Не знаю. Мне кажется, то, что я делаю – просто смешно, потому что его армянство простирается не дальше этих стен. Я понимаю, что иначе и не может быть – это как носить воду в решете… А что такое решето? Я объяснила, хотя гораздо легче было бы просто показать. Айк только рассмеялся, потом посерьезнел: Ты несколько сгущаешь краски. Пусть здесь он будет американцем, а дома – армянином. Теперь уже рассмеялась я – горестно и безнадежно: Дома!.. Где же наш настоящий дом? И мы оба закурили, ибо поняли, что у этого разговора продолжения не будет. * * * Да, годы счастья пролетают быстро… Пришло время отдавать Мушега в школу. И конечно, я так и не смогла переубедить Айка, чтобы Мушег ходил в соседнюю с нами школу – тогда бы он хоть оставался со мной. Да и перспектива того, что мой сын получит первокласное образование, овладеет тремя-четырьмя языками, не считая латыни, да еще будет учиться музыке и серьезно заниматься спортом, была достаточно соблазнительной. Но вот пришел этот день, и мы повезли сына в школу. Она находилась часах в трех езды от Лос Анджелеса, в живописной, просто курортной местности. Вдающаяся в море гора чем-то напоминала один из уголков Севана. Родители могли ознакомиться с классами, спальными комнатами, столовой, спортивными, концертным и театральным залами. Все здесь было сделано с чисто американским размахом, но и плата, конечно, была соответствующей. Некоторые из учителей вспомнили Айка и одобрили его выбор, назвали и других бывших учеников, также отдавших детей в эту школу. Я никак не могла смириться с мыслью, что мне придется надолго расстаться с Мушегом, и уже в машине попросила Айка побыть здесь – рядом была гостиница. Я не могу, - ответил он, - завтра у меня очень важная встреча. А ты, если хочешь, оставайся. Я чувствовала, что Айк устал от моих армянских комплексов и просто не хочет слышать мое бесконечное нытье. На следующий день я позвонила директору школы и попросила разрешения на свидание с сыном. Даже по голосу в трубке можно было догодаться о выражении его лица. Да, конечно, - сказал он после короткой паузы. – Вы что-то забыли? Несмотря на исключительно вежливый тон, голос был сух и холоден. Мушега и меня оставили в классе наедине. Сердце щемило от нежности и тоски, слезы сами катились из глаз. Мама, почему ты плачешь? – По-английски. Не могу уехать, сыночек, даже не представляю, как буду жить без тебя! – по-английски. Я не хочу здесь оставаться! – Глаза его повлажнели. Со временем привыкнешь. Мы часто будем навещать тебя. А если тебе будет плохо – позвони, я сразу приеду и заберу тебя домой. Дверь тихонько открылась, вошла пожилая женщина с доброй улыбкой на лице. Не надо волноваться, миссис, - сказала она. Не вы первая, не вы последняя – это ведь естественно. – И она ласково, совсем по-домашнему обняла мягкой рукой Мушега. – Первые месяцы вы можете навещать вашего сына по субботам и воскресеньям – школьными правилами это разрешается. Вы не волнуйтесь, мальчики привыкают очень быстро. Первые месяцы они бывают настолько заняты, дни пролетают так быстро, так интересно – а в программах первых месяцев развлечения занимают весьма большое место, что они просто не успевают соскучиться. Это действительно так, вы скоро сами убедитесь!.. Мушег отстранился от женщины и встал у меня между коленами – его любимая поза. У меня снова брызнули слезы. Ну ладно, пойду принесу вам сока. А вам, молодой человек, сладости. Вы любите сладости? Она вышла, и Мушег сразу же прильнул ко мне. Ну ладно, сыночек, хватит, ты же смелый парень, правда? Через несколько дней я опять приеду, а сейчас дай я поцелую тебя еще раз… Невозможно даже передать, что я чувствовала в эту первую ночь разлуки. Никогда еще я не ощущала себя такой несчастной. Заходила в комнату Мушега, трогала его игрушки, включала игрушечный компьютер и повсюду чувствовала его такой родной запах. Потом все это начало пугать меня. Я заставляла себя отвлекаться, пыталась найти какие-то занятия, но все равно перед глазами стоял мой мальчик – покинутый и одинокий. “Увезли как собаку, бросили на произвол судьбы”, - думала я, и слезы опять текли и текли. Разумеется, в субботу мы поехали туда. Мы были не одни – навестить детей явились многие родители. Мы вышли из школы и поехали в какое-то кафе поесть мороженое. Мушег все рассказывал и рассказывал взахлеб. Сначала он сел рядом со мной, обнял за шею, целовал, потом перебрался к отцу, а я чувствовала, что его сегодняшняя новая жизнь захватывает мальчика – новая игрушка всегда манит больше… Понятное дело, что нервное перенапряжение не могло не кончиться для меня болезнью. Меня бросало то в жар, то в холод, появилась бессоница, какие-то боли, Врач приходил по два раза на дню. Айк чувствовал себя неловко и даже чуть было не пошел на попятную: Если это так подействовало на тебя, то давай возьмем Мушега обратно… Я с невероятным трудом преодолела желание закричать “Да! Да! Да!” и только ответила: Ничего, и это пройдет… Через несколько месяцев наступил канун Рождества, начались школьные каникулы. Мушег приехал домой. С тоской зарылся в старые игрушки, получил множество новых. И все рассказывал о своих новых друзьях. Рассказывал на английском, а когда я переходила на армянский, он как-то смущался и путался в словах. Как быстро забывается родной язык!.. Я постепенно теряла сына: если новая планета была для меня чужой, то для него она – родная. Хочешь остаться дома? – спрашивала я. Да. А Ники, Бен – они тоже не будут ходить в школу? Знаешь, ма, а меня там зовут Микки. У Мушега уже были новые друзья, новая жизнь. Я чувствовала, как постепенно истончается связывающая нас пуповина. Так или иначе, прошел год, за ним другой, третий… Одиночество и тоска, испуганно скрывавшиеся от света материнства, снова выползли из своих логовищ и опять начали овладевать моей душой. И я чувствовала, что у меня уже не хватит сил одолеть их. Все усилия Айка, расшевелить меня, заставить выйти из дома оказывались напрасны, всевозможные соблазны и удовольствия вызывали только скуку. По примеру какой-то отчаявшейся кинозвезды я решила утопить тоску в вине. В первый раз меня охватило такое приятное, теплое оцепенение, что я напилась и на следующий день. Чувствуя, что поступаю не совсем хорошо, первоначально я пыталась скрыть эту свою новую страть от Айка, но он очень скоро обо всем догадался. Это тебе не поможет, лучше брось. Не принимай всерьез, и это пройдет. Напрасно считаешь, что пройдет: это совсем не так невинно, как кажется сначала. Сначала все кажется не так? Хочешь скандала? Что такое скандал в сравнении с тем, что я переживаю!.. Тогда чего же ты хочешь? … Чего ты молчишь? Скажи что-нибудь, может, действительно есть какой-то выход? Я потихоньку умираю… Неужели ты так несчастна? Если в этом моя вина, то мы можем развестись. А Мушег? Он останется с тобой или со мной? Если ты действительно думаешь развестись, то мы можем подумать над этим. Нет, не хочу. Потому что бывают в жизни случаи, когда все решения оказываются тупиковыми. Ты не любишь меня и никогда не любила, иначе у нас не было бы такого разговора. Не надо связывать все с любовью. Представь, я любила тебя и все еще люблю. Вот уже который год я терплю и жду, что наконец пущу корни в твою планету, но чувствую, что стебель мой никнет день ото дня, что даже единственный мой плод мне не принадлежит… Опять ты за старое, можно подумать, что ты первая и единствення… А как же все остальные? Остальные, остальные!.. Что мне до них!.. Время от времени вспыхивавшие между нами ссоры каждый раз доходили до этой точки и затухали. Наступал вечер, потом приходило утро, потом снова вечер. Я научилась сдерживать себя и больше не пила. Айк обнимал меня за плечи и утешал: Моя хорошая, моя умная девочка, осталось всего девятнадцать (или сколько-то там еще) дней до приезда Мушега. То была очередная конфетка, которой пытались успокоить капризного ребенка. Однажды ясным солнечным днем я сидела перед открытыми дверями террасы и смотрела на сад. И вдруг взгляд мой упал на висевшую около двери большую картину с изображением Арарата. И мне вспомнился день, когда я поехала в Бюракан. Одна-одинешенька села под деревом и смотрела на раскинувшийся внизу мир. Были только я, гора, долина и мелодия, которая родилась где-то в глубинах моего естества. Вечная, извечная, предвечная эта гора, эта долина, этот никогда не тающий снег – эта величесвенная и гармоничная красота. Вот и сейчас звучит во мне песня: всегда было так, есть так и будет так, и есть ты или нет тебя, - я буду, буду… Едкий взгляд дяди по матери выскользнул из-за картины и превратил мой позвоночник в ледяной столб. Даже не сознавая, что делаю, вскочила с кресла и пешком отправилась в ближайший бар. Если не выпью сейчас, сию секунду – упаду и умру! Села за столик и заказала водки. Забыла прихватить сумочку, впрочем, она и так была пуста. Ничего, нальют в долг. Я уже выпила один стакан, когда к моему столику подсел молодой парень: Можно вас угостить? Нет, я и так пью, - довольно грубо ответила я. Скажите только, кто посмел обидеть такую прекрасную леди, - морду набью! Если не хочешь, чтобы набили тебе, лучше уйди. Нет, кошечка, ты так просто от меня не избавишься! Хочешь отвезу тебя в какое-нибудь прелестное местечко? Я подняла на него глаза. Типичный американский парень, начавший путь уже с самого утра. Как знать, может, он такой же, как и я… И куда ты меня повезешь? Куда захочешь, я буду руководствоваться твоим вкусом – ты, как видно, птица высокого полета! А тебе не все ли равно! Ну, пошли, там видно будет. Машина-то хоть есть? А как же! – всполошился парень. – Ты не шутишь, действительно поедем? Я встала и остановилась, ожидая, когда встанет и он. Видно, он засомневался – медлил. Что, перепил или испугался, петушок? Он порывисто вскочил, грубовато схватил меня под руку, повел к машине, распахнул дверцу и втолкнул внутрь, словно опосаясь, что я буду сопротивляться. От быстрой езды я постепенно пришла в себя. Украдкой поглядывала на парня. Он, словно забыв обо мне, сосредоточился на дороге. Мы выехали на приморское шоссе. Он гнал машину очень быстро, и я думала, что вот-вот появится полицейский, остановит его и я наконец освобожусь из этой нелепой ситуации. Неожиданно парень резко свернул на незнакомую мне дорогу. Куда мы едем? Он не ответил. Остановись! Если ты не скажешь, куда мы направляемся, я с тобой не поеду! А куда ты денешься? Если ты в состоянии понимать, то… Осталось всего ничего, кошечка! – Он потянулся, чтобы обнять меня за шею. Я грубо отбросила его руку. А ты и царапаться умеешь, кошечка? Остановись немедленно, иначе… Что “иначе”? Выпрыгну! – крикнула я, распахнула дверцу и выскочила из машины. Последнее, что я помню, это отчаянный скрежет тормозов… Когда я очнулась, то увидела рядом с собой совсем юного паренька, который старался привести меня в сознание. Рядом лежал его велосипед. Кто вы, мэм, почему вы оказались тут? – спрашивал он. – У вас все руки и ноги в ссадинах, видите – кровь… Если можете, садитесь на велосипед, я довезу вас до ближайшей больницы или телефона… Он вытирал своим платком мои кровоточащие колени, пыль с лица – испуганный, смущенный… Петушок же сбежал. Я не знала, что сказать пареньку. Он все пытался выяснить мое имя, адрес, а я молчала, и он думал, что я в шоке, и не знал, что делать. Ты иди, иди, - наконец сказала я, - я пешком доберусь. Нет я вас тут одну не оставлю, а если это близко, то садитесь, я довезу. Я поняла, что он действительно не оставит меня одну на пустынной дороге. Кое-как, пересилив боль, села на заднее сиденьице. Ты только доставь меня до приморского шоссе, а там я сама пойду, а кроме того, - соврала я, - не хочу, чтобы наши видели тебя. Он довез меня до бензоколонки на приморском шоссе, купил для меня йод и бинт – заметил, что я без сумочки. Принес воды, настоял, чтобы я попила. Что, с мамой вместе грохнулся? – Вокруг нас стали собираться люди. Это я виновата. – сказала я. Паренек молчал. Я снова взгромоздилась на велосипед, попросила: Отвези меня чуть подальше отсюда, а потом я сойду. Он опять ничего не сказал, но просьбу мою выполнил. Поблагодарив его, я попрощалась и пошла в сторону моря. Господи, что за страна – повсюду люди, никак не остаться наедине с собой! И вопросы, вопросы, вопросы, на которые нет ответа… Господи, что за страна! Море лениво шлепало волнами о берег. Я села на песок и с изумлением подумала о том, что во время всей этой короткой истории ни разу не вспомнила ни о Мушеге, ни об Айке. Во рту пересохло, хотелось пить. В висках пульсировала кровь, руки все еще дрожали. Существует ли Мушег? Нет. Существует ли Айк? Нет. Я существую и не существую. А что вообще существует и что – нет? Есть Тихий океан – тихий-тихий.