Судьба преследовала их, насылая кару за карой. Сначала были погромы и резня, потом землетрясение, потом многолетняя блокада, голод, холод. Казалось, даже природа вознамерилась смести их с лица земли: некогда жаркая южная страна, почти не знавшая снега, превратилась в студеный край, где уже в октябре выпадал снег, державшийся порой до самого мая. Люди снимались с насиженных мест, за бесценок распродавали имущество и перебирались в чужие края, оставляя на родине лишь пустые дома да совсем немощных стариков, в надежде, что через год-два придет к власти новое правительство, жизнь наладится и можно будет вернуться назад.
Раз в месяц трупы окоченевших стариков подбирала Служба С (что расшифровывалось как "Служба смерти"), свозила их на загородные свалки, которые имелись в каждом городе, но теперь по причине отсутствия мусора и чрезмерно разросшихся кладбищ, грозивших заполонить уже и сами города, были превращены в общую погребальную яму. С исходом последнего дееспособного населения Служба С прекратила существование, и невостребованные трупы стариков, смердя и отравляя и без того отравленный воздух, годами разлагались: иные - в глухо заколоченных помещениях, иные - прямо на улице, а иные и вовсе на площади перед Домом Советов, куда старики доползали в тщетной надежде получить горстку риса или муки.
Когда последние жители покидали страну, самолеты - единственная связь с остальным миром - давно уже не летали, бездействовала железная дорога, автотрассы были разрыты, и обессилевшим от недоедания и навечно въевшегося в кости холода беженцам приходилось по месяцу, а иногда и более, добираться до тихой гавани.
"... Холод въелся в кости. Не могу отогреться, хотя, кажется, настала весна, а может, лето. От Бена и Заны давно уже нет никаких вестей. Самолеты не летают, поезда не ходят несколько лет, трассы разрыты. Город почти пуст. Покойников подбирает Служба С. Вчера над нашим домом пролетел самолет. Наверное, Кривой со своей бандой покинул страну. Ведь теперь у них не осталось никаких свидетелей..."

Последними оставили страну правители. По спутниковой связи был вызван "боинг", доставивший их в Бразилию, куда они заранее переправили своих домочадцев. Через неделю многие газеты мира обошло сенсационное сообщение: на фешенебельной загородной вилле близ Сан-Сальвадора во время коктейль-парти застрелены четверо мужчин. С точностью установить личности погибших не удалось, поскольку результаты судебно-медицинской экспертизы показали, что все четверо незадолго до смерти подверглись искусным пластическим операциям. У самого низкорослого была обнаружена даже трансплантированная шевелюра, идентифицированная с густым растительным покровом другой жертвы преступления. Однако дотошным журналистам удалось разузнать клички, а возможно, и подпольные имена погибших - Кривой, Карлик, Жандарм, Вшивый. В совершении убийства подозревался 28-летний лингвист Н.- выпускник Гарвардского университета, ни в каких тайных либо террористических организациях не состоявший. Н. был единственным сыном президента одной из независимых южных республик, образовавшихся в результате распада СССР. Злые языки утверждали, что убитые - сам президент и его ближайшие соратники. Надо признать, эта версия имела под собой вполне реальную основу, поскольку незадолго до вышеупомянутого инцидента были совершены террористические акты и против других высокопоставленных лиц, еще раньше покинувших свою разоренную родину и благополучно обосновавшихся в США и скандинавских странах. Как бы то ни было, подозреваемый отказался давать какие-либо показания до суда и лишь выдвинул требование устроить открытый судебный процесс, который бы транслировался по всему миру, ибо совершенное им преступление, как заявил он, имело непосредственное отношение к разведывательным службам Европы, Америки и Азии, разработавшим и успешно осуществившим план искоренения одного из древнейших народов земного шара. За право трансляции судебного процесса вели борьбу самые популярные телекомпании мира.
Меж тем в прессе появилось еще одно сенсационное сообщение. Астролог, хиромантка и ясновидящая Нани, у которой, как небезосоновательно полагали, консультировались сильные мира сего, подготовила по заказу НАСА строго секретный прогноз, который неведомо как просочился в печать.
"Рок преследует их, - вещала Нани, - он следует за ними по пятам, истребляя порознь и вместе, на суше и на воде, в любой точке света. Вы хотели лишить их исторической родины, превратить ее в необитаемый остров либо отдать на откуп варварам, - они сами бежали оттуда. Но, убегая, уносили с собой свой рок, и он, преследуя их, коснулся и вас, вашего благополучия.
Четыре трупа в Сан-Сальвадоре - первый знак возмездия за их страдания, унижения, лишения, гонения. За то, что вы пытались превратить их в изгоев, нет, в скотов. Спасите их, верните им дом и покой - и вы спасете себя. Иначе они потянут за собой все человечество".
Когда Нани будто бы спросили, кого же следует спасать, не евреев ли, она будто бы весьма удивилась тому, что в ее словах усмотрели тайный смысл там, где и слепому все ясно, не то что ясновидящему, и ничего, что пролило бы свет на ее туманные речи, не добавила. Зарубежные эмигрантские издания весьма своеобразно комментировали сей факт, полагая, что речь идет о той самой южной республике, выходцем из которой был президентский отпрыск-убийца, а нежелание Нани открыть кавычки они также истолковали ее корнями, будто бы бравшими начало все в той же южной стране, хотя всем было доподлинно известно, что род Нани восходил к племенам папайя. Возымело ли пророчество Нани какое-либо воздействие на НАСА, а также всевозможные международные и межгосударственные организации, трудно судить, однако в скором времени под эгидой ООН начались работы по возрождению и заселению необитаемых земель южного нагорья этническими выходцами с этих территорий. Первый этап работ был рассчитан на три года и предусматривал зондаж местности, обезвреживание ее от трупного яда, расчистку и реанимацию земель, составление геофизических карт и одновременное осуществление разработок по ним, а также прокладку дорог, водопроводной и канализационной сети, газопровода, строительство малых энергосистем и реконструкцию уцелевших жилых и служебно-бытовых объектов.

***
Сэм приехал на второй год экспедиционных работ; на него был возложен контроль за реконструкцией жилых домов. Ему предоставили полную свободу действий: он мог уничтожить целые районы и даже города и построить новые, а мог при желании по крупицам восстановить все, что сохранили память, время и архитектурные альбомы, которые он в огромном количестве захватил с собой.
Самолет приземлился на огромном пустыре, некогда служившем аэродромом. Огромное полукруглое здание аэропорта зияло пустыми окнами, которые когда-то, помнил Сэм, занимали полстены и были из черного матового стекла, сквозь которое отчетливо просматривалось летное поле, но нельзя было заглянуть внутрь здания. Казалось, кто-то бережно выставил огромные стеклянные пластины и припрятал поблизости до лучших времен. Ни осколка, ни единого стеклышка не торчало в железных рамах, не валялись они и на летной полосе, и в самом здании, куда прошел Сэм, ведомый не рассудком, не чувствами, а каким-то непонятным механизмом, который он вдруг впервые, только сейчас, ступив на эту безлюдную землю, обнаружил в себе.
Кто-то сзади дотронулся до его плеча. Сэм не вздрогнул от неожиданности, не отшатнулся, он уже понял, что будет воспринимать все происходящее отстраненно, как данность, как зритель, которому прокручивают фильм в пустом просмотровом зале. Словно он и не жил никогда в этом городе, не родился здесь, не любил.
- Хелло, дружище! Спик ю инглиш? Парле ву франсе? Шпрехен зи дойч?
- Все равно на каком, - сказал Сэм на одном из трех языков, даже не осознав, на каком именно, моложавому загорелому мужчине с седыми висками.
Мужчина повел его к стоянке автомобилей, показал новенький "Астра-караван" с прицепом, в котором Сэму предстояло поселиться и который одновременно должен был служить средством передвижения, и, пожелав удачи в работе, хотел было попрощаться, но потом, вспомнив что-то, хлопнул себя по лбу и сказал:
- Да, совсем забыл, если вы не одинокий старый волк, можете столоваться вот в этом кабачке, возьмите адрес. - Он протянул Сэму рекламку-указатель. - Очень недурно готовят, между прочим. По вечерам мы собираемся там, режемся в карты, смотрим видик. Вполне можно пить. А если не хотите, там же возьмете продуктов на неделю. Можно брать и готовые блюда. Ну, я пошел, старина. Удачи! - Потом еще раз остановился и, почему-то подняв кверху указательный палец, добавил: - А вообще-то, я итальянец. Чао!
Сэм дружелюбно кивнул.
Зайдя в прицеп, Сэм первым делом принял душ (после отъезда отсюда он мылся несколько раз на дню, но все равно ощущение немытости преследовало его все эти годы), потом побрил и без того гладкое лицо, надел свежую рубашку и вышел из вагончика. Судя по царившей тишине, в соседних автоприцепах никого не было: либо они дожидались новоселов, либо хозяева находились на работе. От тишины в ушах стоял мерный звон. Отцепив вагончик, Сэм выехал на трассу, некогда густо обсаженную по обеим сторонам деревьями и кустарником. Сейчас здесь не было даже травинки, хотя стоял конец апреля. Дальше шли одноэтажные и двухэтажные каменные дома, на удивление хорошо сохранившиеся, только, как и в здании аэропорта, в них были выставлены все стекла. Непривычным был и толстый налет сажи на прежде чистой оранжевой кладке.
"Подновить их - раз плюнуть", - все так же механически отметил про себя Сэм, однако не стал тормозить возле домов, а поехал дальше, в центр.
Гранитный мужчина в военном френче, как и прежде, стоял на квадратном каменном плацу, и на его широких плечах, бритой гранитной голове сидел такой же налет сажи, что и на домах возле трассы. Сэм поехал прямо. Детского парка не было. Только железная ограда, качели да чертово колесо, поскрипывавшее, несмотря на совершенное отсутствие ветра, напоминали о том, что когда-то здесь был парк. Дедушка водил сюда Сэма ребенком и заставлял танцевать под музыку духового оркестра дурацкие танцы вроде кадрили, краковяка и какой-то польки-бабочки. Сэм терпеть не мог этих танцев, потому что почти у всех девочек, с которыми доводилось танцевать в паре, были противно липкие от конфет и мороженого пальцы.
Скрип чертового колеса был первым живым звуком в этом мертвом городе. Сэм вспомнил, что, несмотря на ненавистные танцы (да, еще плясали "Маньчжурский вальс", который он просто переносить не мог и который очень нравился дедушке, потому что напоминал о днях молодости), на отвратительно большие крепжоржетовые и капроновые банты, желейно колыхавшиеся на макушках девчонок при каждом прихлопе и притопе, он все же любил воскресные прогулки с дедом; любил эскимо на палочке и пощипывавший в носу красный лимонад, отдававший барбарисками. Еще он любил чертово колесо и водную карусель. Да, беспристрастным зрителем вряд ли удастся остаться.
"Астра-караван" притормозил возле гастронома "Артист", тоже покрытого густой сажей. Центр города мало изменился, и если бы не отсутствие деревьев да еще налет сажи повсюду, можно было бы подумать, что никто никуда не отлучался. Сэм вышел из машины, постоял под окнами третьего этажа, которые приходились прямо над буквами Р и Т. Ему померещилось, что за окном кто-то стоит и наблюдает за ним, но сквозь сажу ничего нельзя было различить. Он зашел через арку во двор, свернул налево, зашел в подъезд, поднялся на третий этаж и механически нажал на кнопку звонка. Звонка не последовало. На пальце отпечаталось жирное черное пятно. Сэм толкнул дверь, которая тотчас беззвучно поддалась. В прихожей царил мрак. Он ни разу не бывал здесь, но ориентировался так, словно всю жизнь провел в этой квартире. Квартира была большая и, как ни странно, ухоженная, будто даже сейчас в ней жили. Прежде такие дома принято было именовать "интеллигентными". Повсюду висели и стояли картины и книги. На черном полированном пианино возле окна не было ни пылинки. В этом окне изредка появлялась она и, завидев его, тотчас же испуганно задергивала шторы.
"... Под моими окнами уже который день торчит подозрительный тип. На жулика вроде не похож. На тайного воздыхателя тоже - молод больно".
***
Впервые Сэм увидел ее у газетного киоска. Не столько увидел, сколько услышал голос:
- Ворчунья есть?
- Есть, - сказала старая киоскерша и протянула газету.
- И мне "Ворчунью", - удивляясь про себя странному названию газеты, сказал Сэм, - и еще "Вечерку".
- Не "Ворчунья", а "Республика", ворчит-то она, а все без толку, чем дальше, тем хуже, и еще хуже будет, - сказала киоскерша и протянула Сэму газеты, не думая даже возвращать мелочь.
Сэм ничего не понял, повертел в руках газету, хотел было спросить женщину, стоявшую перед ним в очереди, о какой-такой ворчунье речь, но ее уже и след простыл, он даже толком не разглядел, как она выглядела.
Только вечером, устроившись перед телевизором и тщетно пытаясь найти хоть что-нибудь интересное, он вспомнил про газету, бегло проглядел ее и, не найдя ничего интересного, собрался было отложить в сторону, когда наткнулся на фельетон, подписанный размашисто и как бы от руки - "Ворчунья". Фельетонов он не любил, но этот осилил - и ничего. Круто, по-мужски сделано, но какой от писанины прок, права старая киоскерша, права. Все эти новые газеты с их непременными астрологическими прогнозами, примитивными кроссвордами и курсами полового ликбеза для несведущего населения, щедро иллюстрированными полу- либо вовсе обнаженными красотками, нервировали Сэма. В женщинах он ценил загадку, а в газетах - информацию, чего, как правило, ему недоставало в обоих случаях и что, однако, не мешало регулярно приобретать парочку местных и центральных газет умеренно-либерального толка, а также не терять надежду на встречу с женщиной если не загадочной, то хотя бы приятной во всех отношениях.
Через неделю диалог перед газетным киоском повторился, и Сэм, протягивая деньги, бросил киоскерше: "Мне то же самое", - взял, не глядя, газету и решил во что бы то ни стало увидеть лицо Ворчуньи, но она почему-то все время оказывалась спиной к нему, и ему было неудобно вот так вот запросто заглянуть ей в лицо. Зато со спины она напоминала ему певицу Мальву, которая была для него эталоном женской красоты и обаяния - огненная грива непокорных волос, хрупкая, стройная фигура, которую не портила даже серая куртка-балахон с фальшивыми накладными плечами.
...Он прочел и этот фельетон, и через неделю в тот же час явился к киоску, но рыжей незнакомки не было. Он спросил "Ворчунью" и киоскерша, проворчав, что и без "Ворчуньи" обойдется, протянула ему "Республику". Он отошел от киоска, сел на скамью и, решив во что бы то ни стало дождаться ее, открыл газету. "Ворчуньи" не было. Зато была статья о припрятанных миллионах Вшивого, которого через несколько лет прихлопнут в Сан-Сальвадоре, но Сэм пока не знал этого, он краем глаза читал статью, а краем другого глаза наблюдал за киоском, возле которого в любую минуту могла появиться она. И она появилась. Без своей обычной непокорной гривы, гладко причесанная, без тени косметики, с открытым высоким лбом, простая и недоступная. И Сэм понял, что пропал. Что она его женщина, и что она никогда не будет его женщиной, потому что это написано у нее на лице, потому что она старше его на пять, а то и на все десять лет, но какое имеет значение, старше ли она и насколько, если она та женщина, которую он ждал?.. Он сразу понял, что она замужем, что у нее дети, может быть, единственный ребенок. Но какое имеют значение муж и дети, может быть, единственный ребенок, если она та женщина, которую он ждал всю жизнь и про которую все уже заранее знал, потому что у нее на лице было написано, что ей с ее хрупким сложением и ироническим складом ума не вынести такого непосильного бремени, как его любовь. Или такого непосильного счастья?
Ворчунья взяла свой экземпляр и пошла к гастроному "Артист". Сэм шел за ней словно на привязи. Она прошла под аркой и свернула налево.

***
Спустя... лет Сэм сидел в ее кабинете, за ее письменным столом и вспоминал, как часами дожидался ее на углу возле киоска либо стоял под окнами, боясь привлечь внимание домочадцев, и как, стоило ей заприметить его, тотчас задергивались шторы.
Три года длилось это наваждение. Накануне отъезда (уже тогда в городе не было электричества, и по вечерам улицы были совершенно темны и безлюдны, совсем как сейчас) он пришел попрощаться с ней. Зайдя в подъезд, он опустил в почтовый ящик единственное письмо к ней. Там был адрес, по которому она могла разыскать его. Впрочем, Сэм знал, что она никогда не обратится к нему за помощью. Вместо того, чтобы идти домой, где ждали еще не упакованные чемоданы, он вернулся на улицу, перешел на противоположный тротуар и встал под деревом на своем обычном месте. Ему надо было увидеть ее силуэт в окне, увеличенный светом свечи. И вдруг под аркой показалась она, хотя силуэт по-прежнему недвижно стоял в окне. Ему показалось, что она прочла письмо и пришла прощаться. Он бросился к ней. Они обнялись, и в темноте пустынной улицы он овладел ею, не сводя глаз с темного окна, в котором неподвижно стоял ее увеличенный силуэт.

"... Сегодня вечером что-то подтолкнуло меня к окну. Он стоял там, на обычном своем месте. Я вдруг отчетливо почувствовала, что он пришел прощаться, хотела броситься к нему, он бы понял, но продолжала неподвижно стоять у окна".
Сэм встряхнул головой, отгоняя воспоминания, провел ладонью по письменному столу. Ни пылинки. Выдвинул большой ящик. Там лежали два диктофона, наушники, прибор для зарядки аккумуляторов и несколько кассет. Сэм задвинул ящик и хотел открыть боковой, поменьше. Ящик не поддавался, хотя замочной скважины на нем не было. Сэм вспомнил, что такие конструкции имеют хитринку, снова выдвинул большой ящик, и тогда боковой легко поддался. В нем лежала общая тетрадь в зеленом тисненом переплете. Сэм раскрыл тетрадь и прочел:

2.11.90 г.
Решила завести дневник. Через пару лет вряд ли кто поверит, что такое было возможно. Оставлю свидетельства очевидца.
Итак, утром ехала на работу с одним из секретарей СП, который живет в нашем доме. Говорили о расколе в СП, потом... о еде. Сейчас это принято. На уме у всех еда. С. признался, что ходит полуголодный - никогда не отличался обжорством, а вот сейчас все время хочет есть. В 10.30 с сослуживицей Э. зашли в райсовет за талонами на продукты. Там уже выстроилась небольшая, но очень медленно продвигавшаяся очередь, состоявшая преимущественно из интеллигенции. Простояли три часа, чтобы получить талоны на 300 г сыра, 300 г риса и 500 г крупы. Это на целый-то месяц! А ведь есть люди, которым рынок не по карману, и они вынуждены жить на эти крохи, "милостиво" отпущенные государством. Правда, есть еще гнилая магазинная картошка и капуста. Обследовать бы наших чад через несколько лет. Представляю, какие неизведанные и неисследованные болезни выйдут на свет - результат недоедания и едания неизвестных науке отрав.
...В 13.00 начался перерыв. Наша очередь так и не подошла, хоть мы и стояли в самых первых рядах. Вернулись на работу перекусить. С. достала тюбик с горчицей. Они с Э. ели горчицу с черствым хлебом и говорили, что очень вкусно, по крайней мере вспоминаешь, что когда-то на свете существовал продукт, именуемый сосиской. Если бы я снимала фильм, то назвала бы этот кадр "Воспоминание о сосиске".
...Страна похожа на огромный муравейник, который запасается продуктами. Приехали родственники из Н., рассказывали, сколько чего припасли - два мешка риса, два мешка муки, того, этого. Я спросила: "А яйца законсервировали?". Родственница вся обратилась в слух: "Нет, а как их консервируют?".
Господи, спаси и накорми!

5.11.90 г.
В пятницу позвонил фантаст Р., сказал, что зайдет в понедельник ко мне на работу, - есть дело. Заодно обещал занести свою первую книжку.
Явился. Книжку принес. Он говорит, что ему надоели всякие разговоры об НЛО, что он сам гораздо интереснее может выдумать истории. "Ну, к примеру, войдем мы с ними в контакт - и что, будут они к нам спускаться на приемы к Кривому или на более высоком уровне - к Мишке Меченому? А в худшем - вообще страшно подумать, на кой им эти контакты понадобились. Нет, лучше уж я сам придумаю чего-нибудь позамысловатее."
Он придумает, у него фантазия богатая. Я же вообще лишена способности фантазировать. Наверное, потому и не подалась в художники, хотя с натуры все что угодно могу скопировать. Вот и пишу так же - зарисовки с натуры. Правда, в процессе писания рисунок усложняется, диктует свои условия, но в основе все же в первую очередь лежит реальность. Даже в детских сказках у меня прообразы зверюшек - самые что ни на есть реальные люди.
Славно мы с Р. поговорили, но как-никак человек зашел по делу, и я его спрашиваю: "Ну, выкладывай, почему явился?" А он смотрит на меня удивленно: "И правда, я ведь по делу заходил". Но вот какое дело, никак не вспомнит. И я тоже никак не припомню, о чем с ним по телефону договаривалась. Посидели так еще с полчасика, но так и не вспомнили, а чего ради он, собственно, в гости пожаловал. Уходя, обещал позвонить, как только вспомнит.
...Несмотря на обилие талонов, в магазинах по-прежнему пусто. Я, кажется, начинаю понимать истоки людской безропотности и раболепия. Чем больше отнимаешь у человека, тем больше запугиваешь, и потому каждая подачка воспринимается как великое благодеяние. Люди предпочитают красть у государства крохи, которые по праву принадлежат им, нежели заявлять о своих правах.
Каждый день в газетах сообщения - там сгноили, здесь испортили, в третьем месте потопили тысячи тонн продуктов. Думаете, народ восстает, требует справедливости? Ничего подобного. Тащат со свалок полусгнившие продукты - и счастливы. И ведь не только бомжи тащат.

6.11.90 г.
На работе у нас новый зам. Обожает обниматься, лобызаться, ручки целовать. Обходительный, услужливый. Прежде работал в органах. Когда обнимает сослуживиц за плечи или за талию, думаю: интересно, на прежней работе во время допросов тоже обнимался с допрашиваемыми? Впрочем, работал он в контрразведке, был оперативником, допросов не вел. Но, все равно, как-то не по себе, хотя и человек, как сказал бы классик, "приятный во всех отношениях". Но мне больше нравится характеристика Заны: "Очень добровежливый человек".

16.11.90 г.
Все всех раздражает. Нам впрыснули огромную дозу озверина, и чтобы выплеснуть его наружу, решила завести собственную рубрику в газете. Хочу раз в неделю выступать с собственными "брюзжизмами", которые так и буду подписывать - "Ворчунья". Позвонила редактору "Республики". Идею одобрил. Вчера собралась с первым материалом в редакцию. Полчаса проторчала в ожидании лифта. Не переть же пешком на четырнадцатый этаж?! Хотела было вернуться, но по дороге встретила знакомого с восьмого этажа, который вызвался передать материал по назначению.
Испорченный лифт - плохая примета. А я суеверная. Очень может быть, что идея с рубрикой накроется. "Кому нужны мои брюзжания?" - сказала б я, будь поэтом.

17.11.90 г.
Вчера допоздна смотрела сессию Верховного Совета СССР. Вся страна, думаю, ждала этого заседания. Кризис полнейший, в некоторых городах запасов продовольствия осталось на два-три дня. А там, где продукты еще не перевелись, очереди такие, что не подступиться. Либо надо бросать работу - стоять в очередях, либо ходить на работу - оставаться голодным.
Смотрела, смотрела телевизор, так и заснула. Наутро поняла, как советскому руководству удается даже в такой ситуации продержаться у власти. Тут дело вовсе не в поддержке армии, а... в массовом гипнозе. Поясню. Верховный Совет в буквальном смысле усыпляет массы. Будь ты хоть Ельцин, хоть Гдлян, никого не разбудишь, не растормошишь: у ВС заранее разработан сценарий, и голосуй ты хоть двумя руками, двумя ногами против, он свой сценарий все равно протащит. Сначала главный говорун (Мишка Меченый) заговорит всех так, что веки начинают слипаться, потом выступит группа поддержки из сохранившихся маломощных республик и усыпит окончательно. И тогда уже никому ничего не хочется - ни инвестиций, ни за границу, ни вкусной здоровой пищи, только - спать, спать...

25.11.90 г.
"Ворчунья" вызвала легкой шок на работе. Жаль, сегодня, как и всегда, не было на работе начальницы, которой, собственно, и был посвящен мой опус под названием "Дорогое начальство". Очень хотела увидеть ее непосредственную реакцию. Девицы из бухгалтерии обозвали мое "творение" анонимкой (у них тоже рыльце в пуху) и ушли с работы пораньше, хлопнув дверью. Кто-то из сотрудниц спросил: "Как ты думаешь, что сделает начальница?" - "А ничего, - сказала я, - будет всю неделю вызывать вас по одному к себе и говорить, какая я плохая и неблагодарная. А вы все будете слушать и поддакивать".
...Читаю дневниковые записи жены Волошина об оккупации. Коммунисты, сдавая Коктебель, сжигали за собой дома, пансионаты, санатории. Ей чудом удалось спасти волошинский дом. Стало жутко. Сейчас они делают то же самое. Эти ежедневные обвалы в шахтах, взрывы, горящие нефтепроводы, нападения на армейские склады, голод при обильном урожае (загубленном на корню) и не менее обильных подачках Запада - тоже ведь дело рук тонущего "рулевого".
...Сегодня в нашем подъезде пахло голубцами. Мы с дочкой принюхались к сытному воздуху и уже от одного этого давно забытого запаха насытились. Я вдруг поняла, что давненько в нашем подъезде не пахло вкусными обедами, хотя жильцы у нас не из бедных.

24.04.91 г.
Почти полгода не бралась за дневник. Очень тяжелый выдался год. Умер сосед, которому не исполнилось и сорока. Светлый человек. Мы вместе росли. Очень тяжело перенесла его смерть. Не прошло и месяца, покончила самоубийством родственница Рубена. Благополучная, красивая женщина лет пятидесяти. Об этих двух смертях написала рассказ, и только тогда смогла отойти, успокоиться.
Невмоготу одной, без Рубена. Хотя мы с ним постоянно ссоримся, но, кажется, действительно не можем друг без друга. И все же приезда его жду с тревогой. Брат Рубена ненавидит меня. Устроил скандал, когда навещали мать покойной родственницы. При всех набросился, начал орать на меня. Я, как всегда, сдержалась, промолчала. Но уверена, Рубен приедет, тот опять начнет капать на меня, как сделал это перед самым отъездом Бена в Германию. Так бы он и уехал, разругавшись со мной, если бы не Давид, который, очевидно, рассказал, какую истерику закатил братец не мне одной. Все-таки, когда я невинна, Бог хранит меня. Я заметила: убогие, ущербные люди, даже совершенно незнакомые (продавцы, к примеру) ненавидят меня. А талантливые - любят. Смешно, но отношением ко мне даже малознакомого человека могу определить меру его бездарности, и наоборот. Никогда не думала, что мне можно завидовать, а вот поди ж ты... Доходит до казуса: до павловской реформы зарплату мне выдавали чуть ли не рублевками и трешками рваными, а остальным - сотенными. Хотели как похуже, а вышло наоборот: у меня при обмене не было крупных купюр. Впрочем, как и мелких. Когда распределяют премии, меньше всех выписывают мне, а в последний раз и вовсе лишили, не потому, что плохо работаю, а потому, что муж новые шмотки привез. А мне, честно говоря, наших неудавшихся представительниц женского племени очень жалко. Ну кому они такие злюки нужны? Ни разу ни один мужчина, ступивший в наше богоугодное заведение, не оказывал им знаков внимания просто как женщинам. Однажды зашел какой-то пожарник чего-то там проверить. Надо было видеть, как они этого бедняжку окружили, как пытались напоить то чаем, то кофе, как смеялись громко и неестественно каждому его слову. И вот весь этот свой запас нерастраченной женской энергии они с отрицательным зарядом разряжают на нас, которые плохие, потому что другие.
...Живу через силу: болезни родных, нестабильность в республике и стране, отсутствие Рубена, хамство на каждом шагу, злопыхательство на работе. Только притупленность сознания и бесконечная усталость позволяют все это вынести. Настолько тошно, что даже "ворчать" разучилась. Нигде никакой отдушины, никакого просвета...
...Сегодня День геноцида. По "Времени" дважды показали сюжет с возложением венков жертвам. Может быть, действительно что-то меняется в отношении к нам? Не можем же мы оставаться вечной жертвой?

18.05.91 г.
"...какая глупая вещь потребность в счастье, когда уже веры в счастье нет!" - И.С.Тургенев.
Вот мое состояние за последние год-два. И разве только мое?
...Под моими окнами уже который день торчит подозрительный тип. На жулика вроде не похож. На тайного воздыхателя тоже - молод больно. Если из органов, то почему торчит под окном, а не наводит справки в отделе кадров или у того же зама, который из их организации, к тому же сидит со мной в одной комнате?

14.09.92 г.
Около года не делала дневниковых записей. Сегодня перечитала и поняла, что многое изменилось. Честно говоря, взялась за перо, чтобы поплакаться: уже месяц практически невозможно достать хлеб. Люди занимают очередь с ночи. Качество хлеба ужасное. На месте нынешнего "демократического" руководства я бы немедля подала в отставку. Поистине правительство народного недоверия. Цены растут не по дням, а по минутам. Если на рынке сразу не купишь приглянувшийся продукт, а подойдешь к тому же продавцу через пару минут, он уже называет новую цену. Разумеется, повышенную.
Сегодня остались без хлеба. Несмотря на оптимистические заверения депутата А., что проблему завоза муки наконец-то удалось решить. Пару дней назад оказались у них в гостях. Из Германии позвонил встревоженный родственник. А. его успокоил, сказал, что в магазинах хлеб уже появился, что особых очередей нет. Когда разговор закончился, я попросила назвать магазин, в котором можно купить хлеб. А. позеленел.
Я связывала надежды с приездом Рубена. Увы... "Я тебя содержу, сама и ходи за хлебом". При моих 45-и кг веса, адских головных болях, беготне по магазинам и рынкам в поисках еды стояние за хлебом - просто конец. При этом я еще и работаю, а он - свободный художник.
И я его люблю?.. Во всяком случае, жалею. Ему столько всего было недодано в детстве, что сейчас он наверстывает упущенное и не может насытиться. Люди, лишенные в детстве любви, ласки, - самые несчастные существа на свете. Они неполноценны и не сознают этой своей неполноценности. Только очень эмоциональным людям удается преодолеть этот душевный изъян. Когда мы с дочкой просто так, без повода, не в знак благодарности или еще чего целуем нашего папулю, он ощетинивается как ежик, смущается, недоумевает, ищет какого-то подтекста или подвоха. У них в семье не принято было ласкать детей, баловать. Он и сам считает все эти телячьи нежности глупостью. Как растопить лед в его душе?

20.09.92 г.
...Я зациклилась на еде, мы все говорим только о еде. С 88-го года. И конца не видно. Правда, сейчас в магазинах появились красивые импортные продукты. Если есть деньги, можно что-то купить, это не талонное совковое время. Импортные продукты красиво упакованы, я бы даже сказала - аппетитно упакованы, но, несмотря на баснословные цены и сказочные обертки, все очень невкусно и некачественно: открываешь пачку печенья - черви копошатся. Видимо, сплавляют нам иностранцы свою гниль. И ведь никому не пожалуешься. Остается только "ворчать". Темы мои нескончаемы.

2.10.92 г.
В городе пропал не только хлеб, но и транспорт. Сорок минут проторчала на остановке в ожидании автобуса. Рядом стоял мужичок с двумя тяжеленными холщовыми торбами, доверху наполненными хлебом. Все, кто проходил мимо, голодными глазами пожирали эти холмики непропекшегося хлеба. Какой-то старик не выдержал, подошел, стал упрашивать продать хотя бы буханку. Мужичок сказал, что не спекулирует, не перепродает хлеб. Старик просил долго, унизительно и жалко. Мужичок сказал, что запасся хлебом для крестин, и отвернулся. Старик отстал, продолжил свой путь. Народ на остановке молча, без эмоций наблюдал эту сцену.
Под деревом, прямо на газоне, сидел молодой парень с каким-то странным выражением лица: то ли нанюхался, то ли напился, то ли просто оголодал. Сейчас в городе много таких лиц. Вслед за стариком он, продолжая сидеть, попросил у мужика хлеба. Тот опять отказал. Парень встал, пошатываясь, побрел прочь. Народ на остановке по-прежнему молча наблюдал за происходящим.
К мужику подошел другой старик - чистенький, интеллигентненький. Возмущенно взглянул на мужика, на хлеб, спросил:
- Продаете?
- Не-а, - сказал мужичок.
- А зачем вам столько хлеба?
- Крестины у сына, - сказал мужичок.
Старик не расслышал.
- Все равно, вы спекулянт, - сказал он, - кто бы вам за так продал столько хлеба, когда люди третий день стоят в очереди и не могут купить даже одной буханки.
- Крестины у сына, - сказал мужик.
Старик, видимо, был туговат на ухо, опять не расслышал и продолжал возмущаться. Мужик отвернулся. Народ на остановке молчал. Дородная женщина в синей засаленной кофте, проходившая мимо, не выдержала:
- Чего ты к нему пристал, ну, купил человек хлеба и купил, может, соседям купил, может, родственникам, он же не продает тебе втридорога, как некоторые. Ты на торгашей покричи, которые магазинный хлеб тебе же за пятнадцать рублей перепродают.
- Крестины у сына, - сказал мужичок и снова отвернулся.
Старик, видно, опять не все расслышал и на сей раз обратил весь свой гнев на женщину.
- Вы, видно, тоже непорядочный человек, раз заступаетесь за него. Сколько дней вы не ели хлеба?
- Каждый день ем, - сказала женщина. - Ночью не сплю, стою в очереди. Сразу в трех магазинах занимаю. И не мерзну. Хожу туда-сюда, и в какой подвезут - там и беру.
Народ на остановке рассмеялся. Старик махнул рукой, ушел.
Автобуса все не было. Я побрела к метро. На углу, там, где улица переходит в площадь, мое внимание привлекла девица с крашеными фиолетово-вишневыми волосами. Она была похожа на клоунессу из "Лицедеев" Вячеслава Полунина: на высоченных каблуках, в широченных шароварах на не менее широченных ягодицах, словно надутые шары перекатывавшихся под драпированной шелковой тканью, сужавшейся книзу и перехваченной в щиколотке манжетой с блестящими пуговичками. Но восхитительнее всего была рубашка - шелковая, фиолетово-вишневая, в тон волосам, и настолько распахнутая, что полностью обнажала длинные грушевидные груди, прикрывая лишь сосок. Девица фланировала торжествующей походкой, довольная своим задом, своей обнаженной, несмотря на октябрьский холод, грудью, своими шелковыми драпировками.
Многолюдная улица, а затем и широченный тротуар, окаймляющий площадь, мгновенно очищались от людского потока там, где проходила она. Почему-то толпа состояла из одних мужчин - небритых, неухоженных, изнуренных. Они испуганно шарахались при взгляде на девицу и, тушуясь, расступались, недоуменно переглядываясь между собой и робко ухмыляясь. Я шла на расстоянии нескольких метров, держа в поле зрения мерно покачивающуюся обнаженную грудь, и одновременно разглядывала лица мужчин, не узнавая своих родимых донжуанов: ни тени похоти, желания не было на их осунувшихся лицах - очевидно, недоедание притупляет основной инстинкт. Девица продолжала фланировать в гордом одиночестве, не преследуемая ни улюлюканьем, ни свистом, ни даже взглядами.
И все же ей повезло. Возле книжного магазина внезапно возник юноша в оранжевой турецкой кожанке с блоком дорогих импортных сигарет. Я замедлила шаг. Торг длился недолго. Девица была препровождена к машине.
Нет, жизнь все-таки продолжается. Не вывелось еще мужское племя. Хотя бы и такое.

4.10.92 г.
В одной популярной книжице вычитала: "Если людей, прекрасно живущих на Западе в иллюзорном раю, в один момент лишить всех благ цивилизации, к жизни в кризисном XXI веке будут лучше приспособлены народы, приученные к суровым условиям жизни. В эпоху катаклизмов в каждом из нас пробуждается видовая защита, то, что было заложено в нас природой".
Ну в точности про нас сказано!
...А мой незнакомец продолжает "нести почетный караул". Я уже привыкла к нему, не замечаю его молодости и благодарна за почти собачью преданность. Иногда так и подмывает подойти, заговорить с ним, но боюсь разрушить что-то хрупкое. Когда он появляется на своем сторожевом посту, я задергиваю шторы (они плотные, с улицы ничего не видно, зато в прорези между узорами все четко просматривается изнутри) и наблюдаю за ним... Я его вижу, а он меня - нет. Может быть, я все это напридумала, потому что у меня не ладится с Беном?
Странно, но я чувствую себя совсем девчонкой. Хочется дурачиться, беситься. Я и дурачусь. Придумала очередную рубрику - "Спиритический сеанс".

***
Сэм перевернул страницу, она была заложена пожелтевшей газетной вырезкой. В левом верхнем углу значилось: "Спиритический сеанс", дальше шел забавный коротенький текст.
Сэм бережно сложил пополам вырезку, откинулся на спинку стула и несколько минут сидел, неподвижно глядя на абстрактную картину, висевшую над письменным столом. Он немного расслабился и теперь уже читал дневник без прежнего напряжения.

5.10.92 г.
Вчера вечером была на концерте в Доме камерной музыки. Разумеется, мой незнакомец оказался там же. Выступал квартет из Лондона. Несмотря на отсутствие рекламы, транспорта, зал был полон. Публика такая же интеллигентная, как в благополучные годы. Красивые женщины, наряды, дорогие духи. Только жена композитора Т. - в стоптанных башмаках и в мужнем пиджаке, да сам композитор в затрапезном теплом свитере. Они приехали на концерт прямо с дачи, где жена-музыковед копала картошку на зиму. В нынешней обстановке они более естественны, чем мы - нарядные и внешне вполне благополучные.
Концерт начался. Я долго не могла "врубиться" в музыку. Слишком разителен контраст между этим красивым залом и той жизнью, которая за стенами. Я все время смотрю на происходящее отстраненно, как бы с камерой в руках, фиксируя события (свидетельство тому и сей дневник).
Концерт диссонансом вклинивается в нашу абсурдную жизнь, которая уже несколько месяцев напоминает сплошное стояние в хлебной очереди, где люди знакомятся, старятся и даже умирают. Кажется, только родов не было зафиксировано. По крайней мере, до сего дня.
...Ансамбль восхитителен, и музыка Бетховена, наконец, прерывает мои размышления, и я остаюсь наедине с ней. Все исчезает. Только музыка и виртуозный, похожий на грациозную черную пантеру дирижер существуют на всем свете. И вдруг гаснет свет. Зал взрывается аплодисментами. Они длятся минуту, может, чуть дольше. На сцене появляются семеро мужчин и две женщины. В руках у них свечи, у одного - фонарь. Свечи выхватывают прекрасные лица мужчин и женщин, освещающих партитуры. Фильм-концерт-абсурд продолжается. Английский квартер играет нашего классика. Даже гений Феллини или Рассела не смог бы воссоздать эту драму, трагедию и одновременно высокий дух моего маленького народа. За стенами бушует ливень, и раскаты грома вклиниваются в музыку. Зал похож на затопляемый остров в бушующем океане чужих политических страстей и интриг.

13.10.92 г.
"Безразличная форма глагола", - сказала Зана.

25.12.92 г.
Пару месяцев назад главный уехал в Германию, и газету пришлось делать нам с Джулей. Не помню, писала ли, что контору я давно оставила и уже изрядное время работаю в газете. Так вот, мало того, что мы остались вдвоем, без каких-либо материалов в номер (хорошо еще, что у нас еженедельник), вдобавок и компьютер вышел из строя, "проглотив" весь номер. Пришлось срочно писать какие-то свои материалы сразу на компьютере. Я набрала кое-какие записи из этой тетради под названием "Воспоминание о сосиске". Оператор не выправил ошибки, и статья вышла с чудовищными ляпами. Я читала и умирала со смеху.
Резонанс был полярный - от восторженных читательских звонков до полнейшего негодования. В том числе и нашего спонсора, и главного, которому по приезде сразу же сообщили о крамольном материале. Как говорится, сытый голодного не разумеет.
Хотела бы я знать мнение о сем материале моего юноши...

26.12.92 г.
Скоро Новый год. У нас ни газа, ни света, ни даже воды. Во дворах, на улицах - грязь, груды неубранного мусора, роющиеся в них кошки, собаки.
Днем позвонила мамина приятельница. Просила одолжить сто рублей, чтобы выкупить хлеб. В доме денег не было: папа забрал все наличные, чтобы отоварить в своем ветеранском магазине. Вместо денег дали приятельнице немного хлеба, пачку супа, немного сахара, консервов. Когда-то ее отец был известным в республике врачом, на Новый год в их доме всегда было вкусно и изысканно. Сегодня она нищенка. Пыталась обратиться в благотворительную организацию, ей отказали. Благотворители творят блага лишь для себя, а не для обездоленных, которых нынче не счесть.
На душе беспросветно и тяжко. Правый глаз дергается беспрестанно. Кругом сплошные неприятности. Родственники Бена всячески пытаются нас рассорить, как будто и без них у нас мало проблем. Тащат из мастерской все, что могут унести, - масло, мясо, спички, одежду, даже рвань, лишь бы унести побольше. И при этом заявляют права на нашу квартиру, на мастерскую. Отобрали у меня даже ключ от мастерской, он теперь у брата, который живет в соседнем городе и теперь каждую неделю норовит приехать к нам. Свекровь все время плачется, как им тяжело жить, а сын, который живет с ней, хвастает своими большими заработками.
В четырнадцать лет Бен стал самостоятельно зарабатывать на жизнь - писал афиши, в семнадцать уехал из дому, жил самостоятельно, ни разу не брал у своих ни копейки. Когда мы только познакомились, он даже говорил о них неохотно, не писал, не звонил. Я пыталась пристыдить его, научила дарить им подарки, поддерживать контакты, и вот теперь пожинаю плоды. Как они меня ненавидят! И Зану впридачу! 3а то, что мы не такие как они, не плебс. Даже за то, что пользуемся ножом и вилкой, они нас высмеивают. Мать у Бена была нянечкой в больнице, выносила горшки. Свекор обращался с ней сурово, не давал рта раскрыть. Теперь, когда его не стало, она показывает свое истинное нутро - убогое, хищное и хитрое.
Несчастная, глупая баба. Готова удавиться из-за денег и не понимает, что губит сына. То, что он пьет, общается с дном, ее мало заботит, лишь бы давал деньги. Бедный Бен, он сжигает себя и не сознает этого. А мы с Заной горим на медленном огне его самосожжения.
"Мое грядущее иль пусто, иль темно..."
У Заны в глазах вечная трагедия и печаль, хотя она никогда ни в чем не винит нас, своих дурацких, неприкаянных родителей. Как мы перед ней виноваты!
...Моя любовь обычно облекается в очень материальные формы - накормить, приодеть. Так у меня с Беном, так я отношусь к дочери, к родителям. Но вот юношу-незнакомца накормить не тянет, а уж приодет он и без меня. Франт, франт! Очень хочется поплакаться ему в жилетку. Это что-то новенькое в сфере моих чувств. А еще пуще хочется оказаться в каком-нибудь благополучном городе, в хорошем ресторане, и чтобы все мужчины не сводили с меня глаз. Как когда-то с Беном. О малыш, вызволи меня из этой темени, пожалуйста...

12.02.93 г.
Сюжет, из которого можно сделать недурственный рассказ.
Н. в тридцать с гаком вышла замуж. Местами по любви. Родив позднего ребенка, всю любовь перенесла на дочку. Муж - преданный до беспамятства, помыкаемый ею и прежде, оказался и вовсе той тряпкой, о которую она то и дело норовит вытереть ноги. Кризисные времена еще более усугубили ее недовольство. В каждом очередном подорожании, отсутствии топлива, того, другого она винит мужа. Хотя семья отнюдь не бедствует. Муж по нынешним меркам прилично зарабатывает, родственники помогают чем могут, но она разлюбила - и он причина всех невзгод.
- Какую партию я могла бы сделать! - рефрен всех ее словоизвержений.
А партии были такие: женатый мужчина, в отсутствие жены зазывавший в гости; молодой человек, жаждавший прописаться в столице и посему предлагавший руку и сердце одновременно трем претенденткам, в том числе и ближайшей подруге Н., о чем Н., разумеется, не ведала; сердцеед, поочередно клявшийся в любви всем девицам, с которыми он работал; молодой якобы иностранец, познакомившийся на улице и при первом же свидании попросивший взаймы крупную сумму.
Так что не верьте женщинам, которые говорят, какую бы партию могли сделать, если бы не... Далее следует перечисление причин, воспрепятствовавших блестящей партии. Могущий сделать - сделает. Судьба - тот выбор, который человек совершает из предоставленных возможностей.

25.05.93 г.
Бывает, часами торчу, прижавшись к шторам. Бен, если дома (что бывает крайне редко), сердится: "Опять прилипла к окну! Лучше накрой на стол, что-то есть хочется", хотя мы только что отобедали или отужинали. Он не может видеть меня без дела. Я отвечаю, что думаю над материалом. Он говорит: "А нельзя одновременно накрывать на стол и думать?". Не добившись от меня толку, призывает на помощь дочь: "Твоя мать совсем рехнулась. Я кушать хочу, а она думает". - "Оставь ее в покое, она думает", - отрешенно отвечает Зана. Я уже накрываю на стол, но он все продолжает брюзжать. Интересно, окажись на его месте мой незнакомец, мы бы так же коротали дни? Кто знает, кто знает... Ведь и у Бена бывают всплески. Однажды на день рождения он прислал мне из Германии безумно дорогую побрякушку. На эти деньги вполне можно было бы купить что-то более практичное и нужное. "Мам, не жури папу за подарок", - сказала Зана. А я, наоборот, была счастлива. Наверное, я просто бездарная жена, раз не смогла, да и не пыталась переделать его.

10.10.93 г.
Ходила по частному вопросу в посольство страны Н. Милая дама, второй секретарь, была любезна и деловита. Я не удержалась, спросила, предварительно извинившись за возможную бестактность вопроса, намерено ли правительство ее страны предпринять какие-либо шаги, чтобы приостановить поток беженцев из нашей страны? Дама округлила свои и без того круглые глаза и сказала нравоучительным тоном: "У нас нет беженцев из вашей страны. У вас демократическое правительство, поэтому из вашей страны не может быть беженцев". Я наивно возразила, что лично знаю несколько семей, которые в результате блокады и безработицы перебрались в ее страну.
Милая дама вновь назидательно сказала: "Нелегально, нелегально. А нелегально - не означает иметь статус беженца. У вас демократическое правительство, а вот в соседней республике - да, там к власти опять пришли коммунисты. У них есть проблема, у вас проблемы нет. А безработица - это нормально. У нас тоже много безработных", - и она назвала сумасшедшую цифру, забыв только добавить, что у них безработные живут на пособие так, как у нас очень много работающие.
Я почему-то подумала, что исход населения из страны, полнейщий развал экономики, блокада, искусственно вызванная безработица есть результат тщательно разработанного сценария, который успешно проводит в жизнь наше марионеточное правительство, наживая на этом немыслимые капиталы, которые коммунистическим боссам вряд ли могли привидеться.

23.11.93 г.
В очередной раз меняют валюту. Теперь у нас свой "драм", породивший множество великих и малых драм, о которых, возможно, когда-либо попытаюсь написать (если прежде не ослепну от коптилки). Но еще лучше снять фильм. Потому что то, что творится сейчас у нас, похоже на повальное безумие, безобразное до неприличия и неприличное до абсурда.
Так вот о драме, который денежный. Не знаю, как у других, но в нашей семье третью неделю нет денег. Вернее, деньги есть, но купить на них ничего нельзя, потому что в магазинах либо пусто, либо кг сыра стоит 50000 рублей, масла - 80000, картошки - 15, и тоже тысяч, яблоки - 25 с нулями и т.д. Правда, в одном магазине набрела на кур по пять тысяч старыми. Какой-то мужчина сострил: "У этой курицы жутко недобропорядочный вид". Женщина рядом принюхалась: "Точно, испорченная". "Я же говорю, недобропорядочных за версту чую", - продолжал острить мужчина.
На третью неделю картофельно-чечевичной диеты я обнаружила магазин, полный продуктов, и, главное, там был отличный сыр - со слезой. Но денег у меня не было. Таких, какие были на ценниках, - российских и драмов. Зато имелись доллары. Я спросила продавщицу, не согласится ли отвесить мне немного сыру за валюту. "Нет", - сухо отрезала она, хотя я знала, что в этом магазине охотно торгуют на валюту. "Ладно, где-нибудь да достану эти дурацкие российские деньги и завтра же тебе назло куплю сыр", - подумала я и, выйдя из магазина, отправилась в мастерскую делать стирку. Но света, как и следовало ожидать, не было. Пришлось срочно убираться восвояси, потому что зимой в нашей мастерской даже белые медведи больше минуты не выдержат. А со стиркой у меня те еще проблемы. Таскаю тяжелые сумки с грязным бельем то в мастерскую, то домой. Туда, где в данный момент моего до омерзения приземленно-обывательского существования единовременно наличествуют две высшие радости нашей жизни - свет и вода. Иногда эта процедура растягивается на недели, а то и месяцы.
Итак, света не было, и я побрела к метро - единственному действующему виду городского транспорта. К тому же работав шему бесплатно. Разумеется, не из благотворительных соображений, а потому, что население оказалось без денег. В подземке из-под рельс хлестал настоящий ливень, если только ливень может литься снизу. Каким-то чудом вода не затапливала перрон и всю станцию. Но никто не паниковал, не уходил из метро - народ наш привык к стихийным бедствиям, ко всему негативному, подрастерял былые эмоции и стал абсолютно безучастен, даже утерял такой естественный человеческий инстинкт, как чувство страха.
Кажется, в третью электричку, оказавшуюся посвободнее, мне удалось втиснуться. На моей станции выходило, как всегда, много народу, но поближе к выходу не было привычной толкотни, толпа расступалась и, странно обтекая небольшой участок перрона, расходилась дальше в замедленном темпе. Я приблизилась к тому месту, где пассажиры замедляли ход. На деревянной скамье, свесив руки, под длинным белым лоскутом лежал мужчина в стареньком коричневом пальто. Трое небритых мужиков стояли рядом и гоготали. Один был в вязаной спортивной шапочке, со множеством золотых коронок в разверстой пасти. "Умер", - изредка раздавалось в толпе. В другое время, в другие годы представляю, что бы творилось, окажись в метро покойник. Но сейчас все были странно равнодушны и безучастны.
Часа через два пришла Зана и сказала, что покойник все еще лежит в метро.
На следующее утро я попросила доброго знакомого обменять несколько долларов. Договорились встретиться возле магазина, в котором продавался сыр. Идти в метро не хотелось: мертвый мужчина не шел из головы. Решила пройтись пешком, заодно посмотреть, что где дают и почем. Кое-где и впрямь появился кой-какой товар. Старый, залежалый, вернее, припрятанный. Но цены были какие-то непонятные, для драма - слишком высокие, для российских денег - не очень, но тоже немалые. Я спросила в одном месте, в другом, оказалось, за ночь российский рубль резко упал, доллар тоже, а драм еще не появился, и торгуют старыми российскими, которых тоже на руках практически нет. Пока я добралась до своего знакомого, в голове у меня образовалась настоящая каша из старых и новых денег и цен, я перестала воспринимать цифры вообще.
"Каро, извини, но, наверное, я ничего не буду менять, если в магазине окажутся старые цены, то есть рубли, то есть не знаю что", - путано стала объяснять я. Каро, конечно же, ничего не понял, и мы зашли в магазин.
Красивая наглая продавщица имела вид побитой собаки. Народу было не очень много, но и не мало. На ценниках стояли сплошные драмы, никаких рублей. Я подошла к директору. У него тоже был побитый вид. "Скажите, можно у вас купить что-нибудь на валюту? " - "Если бы я знал курс..." - "А на российские деньги?" - "Прибавьте два нуля и покупайте ", - махнул он рукой.
Я решила не мелочиться, взяла сразу и сыр, и масло, и даже колбасу и громко сказала продавщице: "Только посчитайте в российских рублях". "Вы что, с ума сошли! - округлила она глаза. "Директор ваш велел", - сказала я, ничуть не понижая голоса, а даже наоборот, так, чтобы и директор слышал и приказал бы наглой бабенке продать мне еду. "Да помолчите вы, я и так продам, только молчите и слушайте, какую я цену назову, и платите, и ничего не говорите, а то еще другие услышат, я и так вчера нарвалась. Эх!.." - Она махнула рукой, мол, тебе не понять, сколько нам пришлось вчера выложить из-за этих российских денег, хотя мы ничего не скрывали, - все ценники были на виду. "И мне за российские", - тихонько сказала мужчина, стоявший за мной. "Господи, да услышат ведь!" - взмолилась продавщица. "Здесь все свои, мы тебя не выдадим", - сказал другой покупатель. "И вчера свои были, а нарвалась", - сказала продавщица, не отрываясь от весов, ножа и продуктов.
Я отоварилась и вышла со своим спутником из магазина. Вроде ничего особенного не купила, а в валюте набежала изрядная сумма, еще месяц назад мне бы ее на месяц хватило. Каро дал мне еще 500 российских рублей, которые вернула ему продавщица. Я решила потратить их на рынке, если вообще это были деньги. Как ни странно, но на рынке российские деньги еще котировались, их называли "новыми", но, поскольку цены были еще те, я никак не могла врубиться: "новые" - это "новые" наши или "новые", но российские. Пока врубилась, поняла, что на пятьсот "ельцинских", как сказал один торговец, ничего купить не смогу, и уже собиралась уходить, когда ко мне привязалась торговка мандаринами. С двух тысяч она спустила до тысячи, но я сказала, что у меня всего-навсего пятьсот, и она отвесила мне целый килограмм, получается, задарма.
Наше мудрое правительство, кажется, провалило и эту реформу. Три недели абсолютная пустота в магазинах (как в частном, так и в государственном секторе), торговля в какой-либо валюте, в том числе и российской, запрещена, обмен денег не завершен. Чем питаются те, у кого никаких запасов, непонятно. У сберегательных касс очереди выстраиваются с ночи. Полиция (в старой милицейской форме, правда) наводит порядок дубинками, а продукты, якобы припасенные правительством, в продажу еще не поступили. А если даже поступят, окажется очередная потемкинская деревня. Ну, будет день, ну, от силы неделю в магазинах максимум съестного по относительно доступным ценам. Ну, может, распределят эти продукты по талонам - а дальше что? Ведь драм - пустая бумажка, никакими золотыми запасами не обеспеченная.
Вот такая драма у нашего драма. Поживем - опишем.

1.12.93 г.
Как и следовало ожидать, драм усугубил и без того тяжелую ситуацию. Работают два-три коммерческих магазина, цены бешеные: 100 драмов масло, то есть 20000 российскими рублями, а в пересчете на старые - примерно 50 тысяч. В госмагазинах выбросили масло по 25 драмов. Очереди, как всегда, под присмотром милиции-полиции. У наших светочей, естественно, не хватило ума распределить товар по талонам, что позволило бы сбить цены и пролить хоть временный, хоть минимальный бальзам на совковые души нашего несчастного народа, радующегося ста граммам справедливости в виде талонного масла или куска хлеба.
Представляю, что думает обо мне мой незнакомец, когда видит меня, навьюченную то картошкой, то керосином. Лично я предпочитаю в эти моменты стать невидимкой. Вижу, как его подмывает подбежать, выхватить у меня тяжеленную ношу, но я напускаю на себя такой мерзкий суровый вид... Чего-чего, но его жалости я бы не вынесла. Он стал реже попадаться мне на глаза. Да, нынче не до романтики - выжить бы.
...Встретила на улице подругу. Разговор, естественно, о еде, о свете, о керосине, о ценах. Изумляемся, до чего у нас не то чтобы терпеливый, а отупевший до полнейшего безразличия (или отчаяния?) народ. Жрать ведь в буквальном смысле нечего. Света нет вообще. Вода, правда, иногда бывает. Купить керосин или хотя бы коробок спичек могут позволить себе только очень состоятельные люди. Но все молчат, никто не бунтует, не ропщет. В шутку решаем с подругой организовать перед Домом правительства митинг женщин. Выставим один-единственный плакат: "Кривой, Карлик и Жандарм! Жить вам на наши средства, иметь столько же света, тепла, сколько у нас!"
...Почти каждую ночь мне снится горячий душ. Не-о-су-щест-ви-мая мечта! Никто, ни один мало-мальски цивилизованный человек не предсталяет того скотского состояния, в котором мы оказались. Душ - мечта, стирка - мечта, глажка - мечта. Вот наше представление о счастье. А газеты, книги, телевизор - вообще из области фантастики. Кстати, о телевидении. По программе новостей на полном серьезе передали информацию о том, будто бы в некоторых роддомах явились на свет младенцы с чрезмерным растительным покровом и кошачьей способностью видеть в темноте. Будто бы эта аномалия - результат приспособления организма к экстремальным условиям жизни. Говорят, одна из московских телепередач повторила эту утку, и тоже на полном серьезе. Не знаю, как там в Москве комментировали нашу удивительную живучесть, но здесь народ поверил.
Вообще, впечатление, что живем в стране Маразмии. Простота нравов необычайная. Лежишь поутру в постели, стучится сосед, запросто заходит в комнату, хоть дверь затворена и никто его не приглашал, и считает своим долгом произнести какую-нибудь нравоучительную тираду вроде того, что нечего разлеживаться, когда утро на дворе. Обед, как правило, варится в той же комнате, где спим. Постель вся пропитана запахами пищи. Вода из-под грязной посуды выливается в ведро, чтобы было чем смывать (пардон) пипи, потому что воды иногда не бывает месяцами, приходится тащить из соседних дворов - в холод, по льду.
Если это не ад, то что тогда ад?
Зана меня спрашивает: "Ма, неужели тебе интересно записывать всю эту муру про цены и про жратву? Лучше бы сочинила рассказ про любовь. И так тошно, хочется чего-то светлого и чистого". "Хочется светлого и чистого, помой посуду", - отшучиваюсь я.
Вот странно, судьба сводила меня со многими интересными людьми, но я из суеверия никогда никаких записей о них не делала, только материалы для прессы, хоть и прекрасно сознавала, что через несколько десятилетий этим записям цены бы не было. А теперь сознательно веду хронологию агонии моей страны, нет, моего обывательского мирка, не в пример другим благополучного, потому что я могу себе позволить роскошь надеть новую тряпку, привезенную мужем (здесь мы себе купить обнову не в состоянии), могу истратить доллары на керосин (урезав семейный рацион), могу даже перезимовать в Москве, тогда как для других предел счастья - хлеб с маслом. Возможно, когда-нибудь кому-нибудь понадобится восстановить тот ужас, хаос и безумие, в котором мы томились столько лет, и тогда мои житейские наблюдения на что-нибудь сгодятся.
Мои сверстники, те, кто не уехал, только и говорят, что покончили бы с собой, если бы не дети (вариант - престарелые родители), которых надо как-то вытащить.
Всю жизнь не признавала людей, для которых смысл существования сводился к попить-поесть-поспать. Сейчас мы все живем по этому принципу, вернее, по более упрощенной схеме - поесть-погреться. Видимо, в этом действительно (?) смысл жизни, а прежде мы жили неправильно?
Когда-то я мечтала на месяц-другой оказаться в изоляции. Казалось, свободная от житейской прозы, смогу написать что-то гениальное, пусть одну-единственную фразу, но - гениальную. Какая чушь! Эти годы заточения, когда после трех часов дня боишься высунуться на улицу, доказали, что только материальная свобода порождает моральную независимость и свободу духа. И не приводите мне в пример никаких философов в бочке. Я хочу жить, видеть мир, а сейчас я мертва, и вокруг меня мертвые люди и мертвый город.
Я проклинаю Кривого, Карлика, Жандарма, всю их голоштанную свору, которая собственной корысти ради подвергла свой народ настоящему геноциду. Жаль, что при жизни им не понять, каким мучениям будут подвергнуты их души. Жаль, что за их грехи будут страдать их ни в чем не повинные потомки. Человек должен нести кару за свои деяния при жизни, тогда он будет осмотрительнее в своих поступках: страх потусторонней кары мало кого удерживал от преступления.

4.12.93 г.
Смерть. Почему все так страшатся ее? Страшны физические муки, но не сама смерть. Она - единственное избавление от всех земных страданий. Наша жизнь за последние годы - методичная подготовка к смерти. Мы, среднее поколение, часто говорим о самоубийстве как о выходе, и если не с радостью, то, по крайней мере, спокойно примем смерть. Уйти из жизни, как ни странно, боятся старики.
Те, кто страшится смерти, покидают страну. Мне почему-то кажется, что и мой незнакомец скоро уедет. Давно его не видела. А сегодня вечером что-то подтолкнуло меня к окну, он стоял там, на обычном своем месте. Я вдруг отчетливо почувствовала, что он пришел прощаться, хотела броситься к нему - он бы понял, но продолжала неподвижно стоять у окна. Мне померещилось, будто он шагнул мне навстречу, прошел к арке, потом вернулся не один - со мной. Из окна я видела, как обнимаю его, целую, отдаюсь прямо на улице, возле моего дома.
Наверное, я сошла с ума.

5.12.93 г.
Да, я была права: он уехал. Оставил мне прощальное письмо и свои координаты. Если бы я могла что-то изменить в своей жизни... Но я заложница - своей семьи, своей дочери, своих родителей и, в последнюю очередь, Бена.
Я понимаю, что уже отжила лучшую часть своей жизни, но вдруг захотелось все изменить, и изменить в первую очередь себя и себе. Его письмо пробудило меня к жизни. Я спросила Зану: "Как ты отнесешься к моему разводу?". "А вы и так в разводе", - сказала Зана (официально мы и впрямь в разводе, а неофициально встречаемся как дружная, счастливая семья два-три раза в год, как правило, на нейтральной территории, снимая квартиру в Москве).
"Нет, правда, если я выйду замуж за другого, ты будешь очень огорчена?" - "Я буду очень рада, если ты заставишь папу на собственной шкуре испытать ту боль, которую сама испытываешь по его милости". Зана будто ножом полоснула меня своими словами, мне стало так больно за Бена. "Но ты никогда этого не сделаешь, - сказала Зана, - к сожалению. И в этом твоя трагедия".
Она права. Все. Конец наваждению. Надо взять себя в руки, не распускаться. Сегодня же напишу что-нибудь злое и ехидное. Только так я могу разрядиться.

6.12.93 г.
Вместо разрядки написала очередной сатирический опус в жанре "Почти быль" под названием "Обос...ся". Отдала в самую злую оппозиционную газету "Голос", где в последнее время (буквально за копейки, но для души и чтобы перо не совсем притупилось) печатаюсь после закрытия нашей газеты.
Читали в узком кругу редактор и самые посвященные, покатывались со смеху, но печатать отказались. Говорят, после инцидента с лишением аккредитации в Министерстве иностранных дел не хотят навлекать на себя лишний гнев. А рассказик вполне безобидный.

7.12.93 г.
Сегодня день национального траура - годовщина землетрясения. А люди радуются: в кои-то веки заработал транспорт. Нынче у нас все праздники перевелись, справляем сплошные трауры, и научились радоваться даже этим скорбным дням - крохам электричества, редкому, но все же действующему транспорту.
У нас нет ни капли керосина, и мы с Заной по гололеду, ползком-ползком, пустились на поиски. Юноша, у которого мы неделю назад океросинились, в отличие от прошлого раза был свежевыбрит и одет в щегольскую рыжую кожаную куртку. Видно, успел за неделю поднакопить деньжат - прибарахлился и даже помылся. А может, у меня просто разыгралась фантазия. Но куртка действительно была новехонькая и дорогая. Керосина не было. Сказал, что завтра с утра завезут, 35 долларов канистра. У Заны с утра экзамен, я одна вряд ли смогу дотащить по гололеду не то что канистру - махонький бидончик. "Послушайте, - говорю юному бизнесмену, - а вы бы не согласились завезти керосин к нам во двор? Это близко". Он удивлен: "Куда это?". - "Фидаса знаете? Прямо к нему во двор". Фидас - Федосеев, живет в нашем дворе, учились в одной школе, кажется, даже в одном классе. Сидел. За что - не знаю. Но теперь вся округа у него в руках. Хороший парень.
Торговец соглашается. Посмотрим, сдержит ли слово? Зана в шоке, кусает губы, едва сдерживает хохот. Отходим. Она: "Ну, мать, ну ты даешь, ну ты авантюристка, ближайшая подруга Фидаса!".
С пустыми канистрами заворачиваем на рынок. И тут новый шок: цены за последнюю неделю взлетели аж до не знаю чего. Примитивные яйца - 200 драмов (40 тысяч), все остальное продают только на российские деньги и тоже по бешеным ценам.
Нам не до еды. Мы деньги сжигаем. В буквальном смысле слова. А Бен, который звонит из отапливаемой Москвы, поражается, куда мы деньги деваем.

11.12.93 г.
Керосин привезли. Минута в минуту. Даже подняли наверх. Это, я понимаю, сервис. Молодой человек решил, что я накоротке со всеми "хорошими" из нашей округи, и щегольнул своими связями, называя какие-то имена. Был явно разочарован моей неосведомленностью. Но я сказала, что и Фидаса знаю-то потому, что год проучилась с ним в одном классе. Кажется, он был рад, что не совсем обманулся.
О яйцах. Третьего дня, как сказали бы в старину, они уже стоили 100 000 рублей (500 драмов).
О музыке. В нашем доме, по крайней мере в двух соседних подъездах, в каждой семье есть ф-но. В качестве детали интерьера. Прежде редко когда и редко кто музицировал. Теперь же, когда нет света, телевизора, радио, чуть стемнеет, то сверху, то снизу, то из-за стенки доносится музыка. С недавнего времени и пробуждаться стали под музыку. Однажды я не выдержала. Когда в очередной раз нижняя соседка заладила одну и ту же дребедень, я со своим четырехклассным музобразованием села к расстроенному до невозможности инструменту и стала наяривать так, что всему дому, наверное, было слышно. Вспомнила "Желтую розу" и "Эх, раз...", "Чемоданчик" и начало "Элизе", отрывок из "Лунной сонаты" и что-то очень быстрое из Бабаджаняна, потом стала импровизировать, и пальцы странно легко и бегло бежали по клавишам, как будто не было долгих лет перерыва. Я разрядилась, разошлась, у наших тоже поднялось настроение. Играла, наверное, часа два без передышки. Никто из соседей в тот вечер больше не тренькал. Бедненькие, наверное, я всех напугала своей игрой. Но зато какая разрядка!
Я теперь понимаю, почему каждый вечер и каждое утро в нашем доме играют на ф-но. Сверху, снизу, за стеной. Идет разрядка. Но музыки нет.
О ценах. В 61-м, кажется, году, когда была хрущевская денежная реформа, мама никак не могла привыкнуть к новым ценам и долго, лет этак десять, все спрашивала: "На новые деньги или на старые?". Я нынче в таком же затруднении и не знаю, преодолею ли его когда-нибудь. Перевожу драмы в рубли - получается трагедия. Месяца не прошло, как ввели новые купюры, и уже полный крах. Даже я со своими пессимистическими прогнозами думала, что по крайней мере полгода будет относительная стабилизация. Оказывается, я бо-о-о-льшой оптимист.
О керосине. Двенадцати категориям граждан раздают заморский керосин почти задаром (10 драмов за перевозку). Нашей семье тоже полагается. И все благодаря моей лени. Лень, оказывается, имеет свои положительные стороны. За столько лет мы с Беном так и не выбрались в загс официально зарегистрировать наш распавшийся некогда брак, по поводу которого один писатель очень удачно пошутил: "Бен у тебя прямо как Уильям Сароян. Тот тоже трижды женился, и все три раза на собственной жене".
Словом, порылась я в своих архивах и достала на свет бумажку о разводе. Зана еще не совершеннолетняя, родители - пенсионеры. Имею полное право получать керосин. Подавляя чувство стыда, иду за керосином, вернее, за талонами. Зря стыдилась: в очереди все молодые, здоровые, хорошо одетые, никаких инвалидов, детей-сирот, одиноких пенсионеров. Безработным, действительно нуждающимся, ничего не полагается, а если бумажки в порядке - порядок. Хожу за талонами третий день (а раздают их уже недели две), но конца очередям не предвидится. И здесь не додумались распределить керосин поровну, как хлеб, - и досталось бы всем, и махинаций было бы гораздо меньше, а справедливости - больше.
Керосин еще не завезли, а народ уже выстроился с утра с канистрами. Стоят на морозе, ждут, грызутся, переставляют бидоны, хотя яснее ясного, что керосина не будет.
Господи, помоги нам выстоять и остаться людьми!

13.12.93 г.
Вчера практически весь день простояла в очереди за талонами, хотя была сорок седьмой. К "раздатчикам" попала под вечер - слишком много пролезло "левых". Молодой человек, ведавший талонами, сказал что моим родителям-пенсионерам керосин не полагается. Тогда я протянула наши с Заной документы. Он сказал, что и нам не полагается, поскольку у дочки паспорт. Я устало-уверенным тоном, чуть свысока объяснила ему, что признак совершеннолетия не паспорт, а год рождения, что моей дочери нет еще восемнадцати и что он может позвонить по такому-то номеру господину такому-то, заведующему отделом социальной защиты населения и тот все популярно ему объяснит. Молодой человек поинтересовался, ходила ли я лично к этому самому господину, и я все так же свысока сказала, что ходила, хотя на самом деле все эти нехитрые сведения почерпнула у мальчишки-инструктора из отдела соцзащиты. "Раздатчик" тотчас быстренько выписал мне талоны, и разговаривал почтительно, как если бы я сама оказалась заведующей отделом социальной защиты населения.
Да, гений, гений Булгаков: "Никогда ничего не просите". Так, кажется? И даже не требуйте. Ведите себя уверенно, чуть надменно, самую малость, не перебарщивайте. Просто дайте почувствовать, что вы обладаете чем-то таким, чего у собеседника точно нет и не будет. И тогда все само поплывет вам в руки. Маленький психологический трюк, которым я довольно часто пользуюсь в последнее время (хотя, по правде говоря, моей натуре он претит). Да, упустила небольшую, но очень существенную деталь: если вы не приодеты, психологический эффект окажется равным нулю.
Итак, талоны в кармане, остается пустяк - выстоять очередь за керосином и тащить его на себе, тащить...
Говорят, вчерашний керосин разбавили водой. Вызывали комиссию, чем все кончилось, не знаю.
И снова о яйцах. Сегодня они уже стоят 1000 драмов - зарплата президента республики. В парламенте задали вопрос: чем питается президент, ест по яичку в день, а члены семьи вообще голодают? На что президент ответствовал, что довольствуется двумя яичками, но раз остальной люд не вымер, значит, есть на что жить. Это все я пересказываю с чужих слов, да еще переданных по телефону, что на сегодняшний день является единственным доступным средством информации. Если, разумеется, и телефон не отключен.

14.12.93 г.
Доллар по-прежнему идет за копейки. Надо быть дураком, чтобы не догадаться, кому это на руку. Напечатали драмов, взяли с потолка курс 13 или там 20 драмов за доллар и за бесценок скупают золото и валюту у обнищавшего населения. А народ терпит и приговаривает: "То ли еще будет".
Пару дней назад дали вечером свет и удалось захватить конец интервью с Солженицыным, в котором он говорил, что России понадобится столетие, чтобы выбраться из мрака. А уж нам-то, наверное, и вовсе не выбраться из этой тьмы.
По подсчетам американцев нынешней зимой голодная смерть у нас грозит более чем пятидесяти тысячам человек. А голодная жизнь - всем, кто не уехал, не занимается бизнесом, а также не является президентом либо, на худой конец, членом парламента. Это уже я так думаю, а не американцы.
Правда, у такой беспросветной жизни имеется один плюс: перестаешь ощущать себя личностью, перестаешь быть женщиной, миришься с судьбой и ждешь избавления уже не в виде чуда, а обыкновенного конца - смерти. Никаких чувств, никаких эмоций не осталось, кроме жалости к Зане. Ей-то в ее годы зачем этот кошмар.

15.12.93 г.
Анекдоты нашего времени:
"- Чем будут давать зарплату, когда драмы выйдут из оборота?
- Трагиками".
... Вчера была в СЖ. Бывший собкор "Правды" А., словоблуд и бабник, сидя в холодной комнате в компании тепло одетых женщин, вспоминал войну. "Вот вы все молодые, - разглагольствовал он, - вы не помните, а я помню: во время войны нас водили в баню. Каждую неделю. И мыло выдавали. Вот вы все молодые женщины, а ведь, извините, все наверняка грязные". Нас передернуло от его слов. Кто-то стал оправдываться, что буквально вчера "принял ведро", но ведь в сущности, несмотря на все похабство, А. был прав.
О, процедура "принятия ведра"! Я довела ее до усовершенствования. Нагреваю воду, если повезет с керосином, аж целых два ведра. Воду следует довести до кипения, чтобы к моменту, когда ванная протопится, остыла до нужной температуры. Минут пятнадцать керосинкой обогреваю ванную. Пока моюсь - в темпе, в темпе, - кто-нибудь из домочадцев переносит керосинку в комнату. Бегом пересекаю холодный коридор и, укутанная в сто одежек, начинаю пляску индейцев вокруг керосинки. Очень рекомендую. Исключительно отрадная процедура.
...Три дня подряд ходила узнавать, когда завезут керосин. Все три дня с раннего утра и до наступления темноты люди с канистрами безропотно стояли в очереди, надеясь на явление бензовоза народу. Но чуда не случилось. Сегодня выдался свободный день, который я решила без остатка посвятить добыванию керосина. Часов примерно в одиннадцать, отстояв очередь за хлебом, пошла к месту "керосинозавоза", где уже собралась изрядная толпа. Все кругом было покрыто льдом; скользя и выделывая пируэты, я подошла к человеку с бумажкой. Будете 370 такая-то, сказал он, только дайте ручку, нечем записывать. "А керосин точно завезут?" - спросила я. "Не знаем, третий день без толку стоим". "И никуда не жалуетесь?" - удивилась я. "А кому жаловаться?" - удивились в толпе моему удивлению. "Ну, стойте-стойте, а я пошла жаловаться", - сказала я. "Кому? - спросили меня. "Кому-нибудь", - сказала я, плохо соображая, куда и кому следует жаловаться.
Внутренний голос почему-то подсказал идти в ЖЭК, хотя резоннее было бы в райсовет. В ЖЭКе я спросила, кто ведает в райсовете распределением керосина, и мне тут же дали пару телефонных номеров (очевидно, опять сработал психологический трюк уверенного в себе человека). Телефоны не работали. Сотрудник ЖЭКа, от безделья разглядывавший кроссворды в старых газетах, подошел к огромному окну и спокойно сказал: "Кажется, керосин завезли". Мне тотчас же расхотелось жаловаться, и я побежала занимать очередь. Оказалась пятой, то ли шестой. Очередь на обледенелой площадке, куда обычно завозили керосин, вряд ли догадывалась, что его будут выдавать совершенно в другом месте. Я побежала домой и минут через десять вернулась с тарой и Заной. К тому времени набралось уже человек пятнадцать. Какой-то мужичонка пытался не допустить меня на мое место, но я, изрядно поднаторевшая в керосинно-хлебных баталиях, довольно-таки хамски осадила его и заняла свое место. Моя утонченная душа не чувствовала при этом никаких уколов совести. Мужик стушевался и больше не пытался выкинуть меня из очереди. А в целом очередь была довольно смирная, пока не подоспели старушки из дальней очереди. Они бы, наверное, всех перебили, если бы хватило силенок, но силенок не хватало, и они пытались пробиться к шлангу с живительным керосином, визжа и брызгая слюной.
До чего я все-таки стала жестокая и бесчувственная! Прежде у меня возникала удивительная жалость при виде стариков и детей. Теперь же, когда город состоит из сплошных очередей, а те в свою очередь из сплошных стариков, у меня жутко негативное отношение к ним. И ничего не могу с собой поделать. Такое впечатление, будто старички специально выстраиваются в эти очереди, чтобы пообщаться. Но общение тотчас же переходит в перебранку и ор, как только завозят товар. Иногда доходит до рукоприкладства - куда до них подросткам! Вот, к примеру, всем известно, что раньше полудня хлеб не завезут, но с раннего утра прямо под моими окнами начинает собираться толпа старушек и заводит такой тарарам, что хоть из дому беги. Они же все практически глухие. Хорошо, сейчас зима, не верещат спозаранок под окнами.
А с другой стороны, бедные наши старики, мы не обеспечили им достойной старости, иностранцы в их возрасте разъезжают по всему миру, наслаждаются заслуженным отдыхом, а наши... Какая у меня-то будет старость? Впрочем, разве такая жизнь, как наша, не есть старость?
... Бен зовет в Москву, сжалился. И хочется, и колется. Дорого безумно. Но, с другой стороны, деньги, что потратим на дорогу и на три месяца проживания в Москве, здесь мы выложим за пару килограммов сыра и масла и будем жить впроголодь.
Хочется в Москву, хочется нормальной человеческой жизни, хочется вновь ощутить себя женщиной, а не клячей, мечущейся по мертвому городу в поисках еды и керосина. С другой стороны, заела апатия, не хочется вылезать из этого мрака, не хочется ничего менять, часами, а то и днями ждать в аэропорту вылета. А до аэропорта как добираться, если транспорта в городе нет, а такси стоит столько же, сколько билет до Москвы?
В прошлом году зимой мы тоже бежали из города. Взяли билет на тринадцатое января. Сначала часов пять нас томили в ледяном аэропорту, потом повели к трапу и там на двадцатиградусном морозе, на ветру продержали еще целых восемь часов. Случилась какая-то поломка, и нам пришлось стоять на обледенелом поле все это время, но никто не роптал, никому не хотелось ни в туалет, ни поесть. Мы ждали обреченно и завороженно, как овцы перед закланием: когда же вырвемся из ада, именуемого родиной. Но когда объявили посадку, все ринулись вперед, давя друг друга и позабыв о недавней смиренной солидарности.
В самолете перед нами сидели сирийские студенты, то и дело заигрывавшие с Заной и ее подружкой Анной. Но девочки-гордячки делали вид, что студенты их мало волнуют. Мы с мамой Анны посчитали, что девочки ведут себя недостаточно вежливо, и, чтобы загладить неловкость, сами вступили в разговор с иностранцами.
- Труп друга у нас, - сказал один.
Мы не поняли, что он хотел сказать, и переспросили еще раз.
- Друг сгореть общежитии. Мертвый теперь, здесь, самолете. Дома хороним, - пояснил другой.
Оказалось, в студенческом общежитии кто-то в темноте обронил горящую спичку в открытую посуду с керосином. От взрыва погиб друг наших спутников.
Мы больше не задавали никаких вопросов. В самолете стоял мерный гул. Пассажиры понемногу оттаивали от холода, разворачивали пакеты и свертки с бутербродами, готовясь поужинать в тепле поднебесной ночи. Когда спонтанный ужин завершился, девушка из соседнего ряда перевесилась через ручку кресла и, закрыв собою весь проход, дотянулась до сирийца, сидевшего перед нами.
- Ты меня помнишь?
Сириец удивленно посмотрел на девушку и передернул плечами:
- Нет.
- Как не помнишь, мы вместе в очереди стояли. - Девушка слегка косила, к тому же нос у нее был длинноват.
- Нет, - сириец даже не повернулся в ее сторону.
- За хлебом стояли, не помнишь?
- Нет.
- Я еще с подругой была, помнишь?
- Не помню, - измученно сказал студент.
- Она еще в такой красной шапочке была.
Сириец промолчал.
- Вспомнил, да? Вот видишь, вспомнил!
- Вспомнил, - вздохнул сириец.
- А как будет по-вашему "здравствуй"! - спросила девушка.
Сириец что-то ответил. Девушка повторила, но, видимо, так исковеркала слово, что Зана с Анной не выдержали, прыснули.
- А по-нашему "Я тебя люблю", знаешь, как будет?
- Знаю, - сказал сириец.
- А по-вашему как будет?
Сириец ответил. Девушка повторила. Девочки снова прыснули.
- Хочешь, дам тебе свой номер телефона в Москве? Позвони, ладно?... - Номер я уже не расслышала, наверное, задремала.
...Вспомнила и захотелось в Москву. Но чтобы сразу: проснулась - и уже в Москве.
...Когда выпадает счастье посмотреть телевизор, включаем Москву. Который год уже смотрим с Заной, как наркоманы, чушь несусветную под названием "Санта-Барбара". И еще непременно "Вести". После "Санта-Барбары" хочется чаю со сластями, после "Вестей" тянет написать статью "СН в Г".
Как я полюбила телевизор, некогда презираемый мной! Еще бы, ведь по вечерам я не могу читать - от всех этих лучинок, коптилок и тусклого, едва мерцающего вполнакала света болят глаза. Записи делаю почти вслепую - письмо не требует такого напряжения зрения как чтение. Если бы не дневник, я бы, наверное, совсем деградировала. Хотя о чем мои записи - о быте, о ненавистном быте. Бен всегда упрекает меня за бытовщину. Смешно, но, всячески стараясь избежать в жизни пошлости, быта, мелких людишек с их мелкими страстишками, люблю писать именно об этом. Вот Бог меня и покарал - сама погрязла по уши во всем мелком, бездуховном.
У Бена все наоборот. В быту, в людях его ничего не шокирует; подлецов, ханыг, непорядочных людей он воспринимает так же естественно, как и порядочных. Иногда мне кажется, что он просто не различает их из-за своего чрезмерного простодушия. А мое чертово биополе их за версту чует. У меня с ними органическая несовместимость. Зато в живописи Бен - бог. Он отключается от всего. За мольбертом это уже другой человек, другой мир. Включает на всю мощность музыку, отрешается от всего земного и остается наедине с холстом. От громкой музыки у меня раскалывается голова, но, когда я вижу его лицо в эти минуты, прощаю ему все. Он цены себе не знает. Дьявол и Бог ведут его. Нет, дьявол - сильно сказано, черт, маленький чертенок, которому непременно надо накуролесить, набедокурить, чтобы успокоиться. Ненадолго.

25.12.93 г.
Один из наших друзей очень метко прозвал Бена дезертиром. По случайному ли стечению обстоятельств или еще по какой причине он всегда оказывается в отъезде во время стихийных бедствий, народных волнений, плохих климатических условий, очередного витка инфляции, обмена денег и пр., и пр. Правда, если бы не его поездки, мы бы ноги протянули с голоду: как правило, он едет "на заработки" (устраивает выставки-продажи картин), содержа нас и всю свою многочисленную родню.
При этом роль добытчика достается мне. Но Бену не пожалуешься, не поплачешься, у него на все готовый ответ: "Другим хуже", или "Все нормально, все образуется", или "Ты думаешь, здесь лучше?" (здесь - это в Германии, Англии или в Москве). Междугородные телефонные диалоги наши в духе времени:
- Бен, непременно купи Зане сапоги, она отморозила ноги. Не гонись за красотой, только чтобы были очень-очень теплые.
- Ты знаешь, сколько стоят здесь сапоги? Сто тысяч!
- Бен, а у нас ячейка яиц двести тысяч стоит.
Но обычно, зная его характер, я стараюсь не жаловаться, говорю, что все хорошо, и тогда он говорит, что по ночам просыпается, не может заснуть, думает о нас.
...У меня сейчас две основные роли в жизни, для которых я облачаюсь в два типа одежды: а) куртка Бена, напоминающая рыбацкую робу, брюки, заправленные в сапоги, и черный вязаный шлем; б) кокетливый каракулевый жакетик с песцовым воротником и отороченными песцом же рукавами и темно-вишневая широкополая шляпа. В рыбацкой одежде я, как правило, сопровождаемая верной соратницей-дочерью, тащу в дом керосин и картошку, в каракуле хожу в присутственные места.
У каракуля своя история. Всю жизнь я мечтала о теплом пальто. Длинном и теплом. Каждый раз, провожая Бена в очередную поездку, просила привезти что-нибудь длинное и теплое. И каждый раз он привозил все что угодно, кроме пальто. Наконец в этом году, весьма довольный собою, привез вышеописанный кафтан времен Франциска Ассизского. По некоторым не поддающимся описанию, но совершенно невидимым невооруженным взгядом признакам я вычислила, что жакет достался Бену задаром - от жены друга, у которого он гостил; она, очевидно, порекомендовала ему не тратиться на дорогую покупку, когда у нее в шкафу болтается совершенно новая, но ненужная вешь.
Я присобачила к жакету длинную теплую юбку и темно-вишневую шляпу. Ничего, смотрится. Но все равно мерзну, как последняя собака. Наверное, так и помру, не отогревшись. Зато в мехах и при параде на фоне всеобщего прозябания.
...Когда-то заводила этот дневник в надежде, что скоро весь маразм кончится и когда-нибудь моим внукам интересно будет узнать, как жили их предки. Потом постепенно стала писать для себя, потом - чтобы запечатлеть быт, потом - чтобы вовсе не разучиться писать. Сейчас вдруг поняла, что очень хочу опубликовать свои записи, вот такими - рваными, дергаными, насквозь пропитанными тошнотворным бытом. Хочу достучаться до людей - ослепших, оглохших, отгородившихся от чужих проблем стеной своего зыбкого благополучия. Но кому интересны мои метания по городу в поисках дешевых яиц и керосина?
Надо бы облечь записи в доступную, увлекательную форму. Напишу повесть, отбросив, разумеется, кое-какие личные моменты, кое-что напридумаю, кое-что видоизменю.
Читающий да поймет.

04.03.94 г.
...Никогда ни от чего не зарекайтесь: судьба нашлет на вас именно ту беду, которой вы больше всего страшитесь.
Мой отец всегда боялся немощной старости. Его излюбленным тостом было: "Я наложу на себя руки в тот миг, когда почувствую, что стал обузой для своих детей". Он давно уже болен, временами теряет рассудок, пенсии его вместе с маминой хватает на литр керосина. Если бы не заработки Бена и то обстоятельство, что большую часть года мы живем с моими родителями, они бы просто умерли голодной смертью.
Больше всего на свете я боюсь физических мук. Наверное, поэтому мне то и дело приходится ложиться на операционный стол.
...Новый год мы с Заной и Беном встретили в Москве. До приезда я успела завершить повесть и думала, что навсегда распрощалась со своим дневником. Но не тут-то было: попала в больницу. Целую неделю истекала кровью, трижды грохалась в обморок. Что ощущала в первые два раза - не помню. В третий очутилась на светлой солнечной полянке среди множества веселых людей. Было очень легко и радостно. Но откуда-то появился Бен, он кричал на меня и больно хлестал по лицу. Я не выдержала, наорала на него: "Оставь меня в покое, что ты от меня хочешь?" - и открыла глаза. Бен сидел надо мной с потерянным, убитым лицом и спрашивал: "Что с тобой, родная? Что с тобой?". Я не могла ответить, потому что крепко сжимала зубами его пальцы. Когда разжала зубы, оказалось что до крови прокусила его пальцы. "Бен, мне было так хорошо, - сказала я, - почему ты вернул меня?"
Наутро Бен отвел меня в больницу. Отвел, потому что больница была буквально через дорогу, и я еще могла волочить ноги. Меня тотчас уложили на каталку и повезли в операционную.
Я лежала на операционном столе абсолютно бесчувственная, голоса врачей доносились откуда-то сверху, и мне почему-то казалось, что я нахожусь не под воздействием наркоза, а в чистилище. Тела своего я абсолютно не ощущала, но почему-то ужасно болела душа, взиравшая на все трезво и как бы со стороны. То, что я являла собой в эту минуту в восприятии то ли моей души, то ли наркотического сознания, представляло собой нечто расплющенное и быстродвижущееся, именуемое почему-то капсулой (так называли меня неизвестные существа с ларингоскопами во лбу, проделывавшие какие-то манипуляции надо мной) и передвигавшееся в трубе-лабиринте под размеренную, но очень неприятную музыку с металлическим позвякиванием: донг-динги-донг-динги-донг-динги-донг. Мне - капсуле-душе-сознанию предстояло быстро перемещаться из одного угла лабиринта в другой, и чем быстрее я перемещалась, тем уже становилась труба, образованная как бы из мягких дутых разноцветных кубиков Рубика, и я сама делилась и превращалась в эти кубики, а моя душа при этом испытывала нестерпимую боль, раздваиваясь между моим новым физическим воплощением в виде лопающегося размножающегося пестрого кубика, именуемого капсулой, и между собой же - душой-сознанием. Но это было еще не все. Мое подсознание четко фиксировало и облекало в слова это раздвоенное и даже растроенное состояние моей души и моей новой физической ипостаси и пыталось надиктовать все моей подруге Ире. Но Ира куда-то запропастилась, а под рукой у меня не было ни бумаги, ни диктофона, ни пишущей машинки, чтобы запечатлеть весь этот несуразный болезненный сюр. К тому же я четко осознавала, что дело происходит на том свете. Когда душа (именно душа, а не тело - так я чувствовала) отболела, лабиринт куда-то запропастился, и душа моя совершила полет над отчим домом. Там царили мир и покой. Но почему-то я подумала, что мой родной город переместился на небеса. Потом я стала сознавать, что нахожусь в больнице, что меня оперируют, и очень может быть, что лежу на операционном столе мертвая. Очень захотелось увидеть трех людей - мужа, дочку и подругу Иру. Я слышала их голоса внизу, в больничном холле, хотя сама лежала на шестом этаже. Дочь плакала, а подруга о чем-то переговаривалась со своим мужем. Правда, потом оказалось, что ни подруги, ни ее мужа в тот день в больнице не было. Итак, я просила подняться ко мне мужа, дочку и подругу, но потом поняла, что нахожусь на том свете, и решила, что им еще рано следовать за мной, и перестала звать их. Чуть позже душа моя совершила еще один круг над родными местами. На сей раз там шла война, и все было плохо. Потом душа пролетела над нашим временным московским пристанищем (шестнадцатиэтажной башней), над зданием соседней школы и влетела через окно в послеоперационную палату. Я поняла, что вернулась с того света, хотя еще не совсем была уверена в этом. Открыла глаза и увидела белый потолок с черной отметиной в Ириной квартире и шторы на ее окне, но почему-то не синие, как у Иры, а оранжевые. Рисунок был тот же, что и у Иры, а цвет - другой. И эти шторы совсем достали меня. Я решила, что сошла с ума, и окончательно проснулась.

10.03.94 г.
Сегодня меня выписали из больницы. Запись от 04.03 сделала на следующий же день после операции. Путано, нелепо, но так я ощущала себя на операционном столе, и это тоже кусок моей жизни. В больнице я поняла, что Бен и Зана - мои самые главные, самые любимые люди. И если про Зану я знала это всегда, то относительно Бена прежде не стала бы этого утверждать. Как он меня выхаживал, какой был потерянный... Сейчас мне уже получше, и он брюзжит, как прежде. Значит - все нормально.

Та зима оказалась переломной, предрешившей исход народа. Сэм не пропускал ни одной информации о своей бывшей родине. В коротких однообразных сообщениях постоянно фигурировали три слова - голод, холод, безработица. Он пытался дозвониться по номеру, который отыскал в справочнике Союза журналистов в тот самый день, когда узнал, кто скрывается под псевдонимом "Ворчунья", и по которому так ни разу и не позвонил. Всю зиму он звонил по этому номеру, но никто не подходил к телефону, и он радовался этому молчанию: значит - спаслись, уехали.
17.03.94 г.
Через пару недель придется возвращаться домой. Бен и Зана остаются. Мне надо переправить кое-какие вещи в Москву. Может быть, на время обоснуемся здесь, а может, даст Бог, перекантуемся пару лет в Германии. Главное, уговорить моих родителей переехать.

На этом записи обрывались, затем через пару страниц шли какие-то рваные столбцы слов - коротенький текст и снова кривые столбики, не то стихи, не то просто каракули.
Сэм бегло пробежал глазами рифмованную абракадабру. Дата не была проставлена, но, судя по цвету чернил, запись велась после длительного перерыва.

"Ich bin Хо Ши Мин
Du bist анархист
Er sie es ist коммунист
Wir sind вундеркинд
Ihr seid всегда в офсайт
Sie sind паразит.
Ich habe табель
Du hast балласт
Er sie es hat аппарат
Ihr habt ломбард
Sie haben Бен und джентльмен.
Какая только чушь не лезет в голову в этой проклятой темноте! Кажется, впадаю в необратимый маразм.
Ein, zwei - подошел трамвай
Drei, vier - я пошел в трактир
Funf, sechs - начинаем секс.
Acht, neun, zehn -
Auf wiederseh'n!
Точно, спятила. Но никто кроме меня об этом не знает.
Что была моя жизнь? Сон? Галлюцинация, как тогда, во время операции? Или это и была настоящая жизнь? Зана, Бен, таинственный юноша под окном... Кого из них я придумала? Кто придумал меня?
У меня не осталось никаких чувств - ни любви, ни тоски. Только усталость и желание отмыться от сажи. Откуда столько сажи?
Все разъехались. По-прежнему не знаю, какое "тысячелетье на дворе", а вот стихи, оказывается, помню. Бен оставил мне денег на дорогу. Есть кое-какие продукты. Никуда я, разумеется, не уеду. Уже поздно начинать новую жизнь, да и родители не хотят и не могут никуда ехать. Боюсь подходить к зеркалу. Старуха. Старуха.

Еще два года назад, наверное, что-то можно было изменить. Остаться в Москве. Уехать в Германию. Или воспользоваться тем адресом. Но во мне всегда побеждало чувство долга. Даже когда я сама противилась этому чувству. Я остаюсь.

И снова записи обрывались, уступая место рисункам - профили, свечи, свечи, профили, свечи, потом шел текст без точек и запятых:
"откуда столько сажи если есть вода смываю смываю все равно полно сажи мне надо дождаться конца этого ада холод въелся в кости не могу отогреться хотя кажется настала весна а может лето я остаюсь от бена и заны давно уже нет никаких вестей самолеты не летают поезда не ходят уже несколько лет автотрассы разрыты город почти пуст покойников подбирает служба С вчера над нашим домом пролетел самолет наверное Кривой со своей бандой ведь теперь у них не осталось никаких свидетелей МНЕ НАДО ДОЖДАТЬСЯ КОНЦА ЭТОГО АДА МНЕ надо ДОЖДаться конца ЭТОГО ада кто-то же ДОЛЖЕН ОПИСАТЬ конЕц этого ада. кто-то же дол..."

За спиной скрипнула половица. Сэм порывисто обернулся. В дверях стояла безумная старуха в серой куртке-балахоне с фальшивыми накладными плечами. Она поманила его пальцем, он, преодолевая ужас, деревянными ногами пошел к ней. Вместо дверей Сэм увидел перед собой зеркало во всю стену, в котором отражались двери соседней комнаты и он сам. Комната была пуста.

1993-1994