ФАРС Последней каплей стала массажистка, вернее, ее отсутствие: Рена познакомилась с ней случайно, на показе мод, куда в знак благодарности привела ее общая знакомая. Массажистку звали Зармине, работала она у черта на куличках в Пятом массиве, но у Рены не было других косметологов, она просто никогда не прибегала к их услугам, хотя дожила до пятидесяти двух лет, и, наверное, она так и дотянула бы до самой смерти, не познав радостей ухода за лицом, если бы не проблемы, возникшие в последнее время с мужем. В результате этих проблем у Рены начисто пропал аппетит, а в результате пропажи аппетита обвис некогда округлый подбородок и вытянулся и без того не очень короткий нос. Общая знакомая, желая удружить-услужить то ли Рене, то ли массажистке-косметичке, то ли обеим сразу, настояла, чтобы они обменялись телефонами, a еще лучше тут же бы договорились о дне и часе визита. Назначили встречу на понедельник, в двенадцать, то бишь через три дня. В случае непредвиденных обстоятельств условились созвониться. К понедельнику наваждение, преследовавшее Рену уже второй месяц и именовавшееся проблемами с мужем, не только не исчезло, но и появилось во сне в образе красивой женщины, звавшейся Светланой. Женщина, победно улыбаясь, подходила все ближе и ближе, и Рена, отступая, понимала, что сейчас ее настигнут и сбросят с обрыва, на котором они почему-то оказались одни. Но тут муж очень кстати засопел ей прямо в ухо, и от сопения и щекотки Рена проснулась. Не сразу сообразив, где она находится и куда подевалась соперница, Рена, увидев у себя на плече младенчески невинное лицо посапывающего мужа, тихонько заскулила, как это часто случалось с ней в последнее время, а вернее, случалось постоянно, потому что наваждение по имени Светлана не оставляло ее ни на одну минуту, а теперь вот приснилось уже и во сне. Правда, во сне это была красивая женщина, а в жизни ничего страшнее вообразить было нельзя. Потрепанная толстозадая потаскуха с отвратительной черной бородавкой под узкой нижней губой. И – нос! Боже, какой это был нос! Казалось, подуй ветер, и он закачается влево-вправо, влево-вправо. Рена так и представила себе этот нелепо раскачивающийся длинный нос на уродливом лице соперницы, но легче ей от этого не стало, а только еще хуже, потому что помимо носа она представила, как эта толстозадая потаскуха, с которой переспал, нет, которую... (Рена произнесла в уме совсем уж неприличное слово) весь театр, где та лет двадцать назад посещала актерские курсы, – словом, она представила, как эта толстозадая потаскуха соблазняет ее мужа, поперхнулась слезами, размазала ладонью сопли, потому что под рукой не оказалось платка, а вставать не было сил, и поняла, что ни одна массажистка, косметолог, невропатолог – никто не решит ее проблем. Соперницы по имени Светлана уже второй месяц не было на арене. Надо же, какое светлое имя дали этой черной жабе, вот именно жабе, подумала Рена, а боль все равно не проходила. Рена потянулась к телефону – отменить визит. "Абонент находится в пределах недосягаемости", – проворковал по-английски девичий голосок. Рена машинально перевела нелепую фразу и так же машинально подумала, уж не в космосе ли находится Зармине? Впрочем, Пятый массив представлялся Рене столь же недосягаемым, сколь и космические просторы, о которых верещал голосок из сотового. Муж еще теснее прижался к ней и спросил, не открывая глаз, кому это она звонит ни свет ни заря. "Массажистке Зармине, – ответила Рена, а сама подумала, как можно после такой близости, когда его рука, его тело, каждый волосок на его груди, каждое пятнышко срослись с твоей кожей, стали с тобой чем-то одним, неделимым, – как можно после этого вот так же с другой, и она снова заскулила, но уже про себя, в уме, чтобы не раздражать мужа. – Ничего себе имя, – сказал муж. – Имя как имя, у всех людей ничего себе имена, особенно если по цвету они не соответствуют цвету кожи, а совсем даже наоборот. Рена намекала на несоответствие черной, волосатой, тол-стозадой потаскухи светлому звучанию ее имени. Но муж намека не понял, возможно, он даже успел забыть про потаскуху и сказал: – Да уж, придумают имена, хоть паспорт меняй. Может, поменяем все-таки, ты подумай, у меня в паспортном отделе знакомый появился. – В паспортном отделе обычно работают женщины. Может, новая знакомая появилась? – съязвила Рена. – А имя менять я не собираюсь. Уж какое есть. А то, что ты меня время от времени норовишь поменятъ, я уже давно поняла. Только не пойму, почему меняешь на старых и некрасивых? – Ну, Марлена, заладила... – Муж отодвинулся. Он редко называл ее полным именем – только в минуты отчуждения. Свое претенциозное имя Марлена получила в честь Маркса и Ленина, которые были кумирами молодости ее родителей – возможно, даже в момент зачатия их дух витал над никелированной узкой кроватью новобрачных, позднее он всю жизнь преследовал и саму Марлену, которая ощущала в себе постоянное присутствие этих бородатых вождей пролетариата (хотя и в их жизни случались проколы по женской части, как позднее, повзрослев и начитавшись перестроечной поры "Огонька", выяснила Марлена), отчего, видимо, и не могла позволить себе многих женских больших и маленьких слабостей, каковые делают женщину неотразимой и обольстительной в глазах мужчин. Так, по крайней мере, представлялось Марлене, когда она резала правду-матку в глаза, в то время как внутренний голос подсказывал: "Молчи, проглоти, не высовывайся, не педалируй..." и много чего другого полезного. Не прибегала она и к макияжу, к легкомысленным нарядам, даже выпить за компанию с мужем себе не позволяла, правда, тут уж классики марксизма-ленинизма были ни при чем – однажды в трехлетнем возрасте она выпила после гостей оставшееся в рюмках сладкое "Саперави" и ее так рвало, что она на всю жизнь обрела иммунитет ко всем видам алкогольных напитков, включая пиво и даже шипучку. При всем при том ей никогда не приходила мысль называть себя Марой или Леной, что было бы вполне уместным сокращением Марлены: в Маре ей чудилась амбициозная фифа, а в Лене кроткая простушка – Марлена не видела себя ни в том, ни в другом образе. Рену придумал муж, оставив от первой части имени лишь букву "р", а из второй убрав лишь начальное мягкое "л". Тогда они еще не были мужем и женой. Он кончал юридический, она была первокурсницей иняза. Он пригласил ее на танец – ее редко приглашали, возможно, подспудно понимая, что за стеснительностью кроется недоступность, и стало быть, придется недотрогу завоевывать, прилагать усилия, хотя бы интеллектуальные, в то время как рядом полно было девчонок из того же иняза –непритязательных, легких в общении, которых и потискать можно было и в поход с собой прихватить, разумеется с ночевкой, а Марлена разве бы в поход с ребятами отправилась? Сама бы захотела – родители не пустили бы. И она уже готовила себя к участи старой девы и никаких флиртов-шашней себе не позволяла, хотя нет, были какие-то телефонные поклонники, которые, раз ошибившись номером, потом месяцами крутили с ней телефонные романы, а один даже целый год влюблял ее в себя, пока она действительно не взяла и не влюбилась, а потом выяснилось, что это ее однокурсник – он просто назначил ей свидание как раз в годовщину их телефонного знакомства, и она впервые в жизни пошла на свидание, то есть и ходить никуда не надо было, потому что он ждал ее после лекций у фонтана перед главным входом, и она, издали заметив его, все поняла и не подошла, потому что он был такой-никакой, тихоня, говорил, всегда опустив глаза и заливаясь краской. Марлена просто не подошла, и потом на несколько дней выключила телефон. Однокурсник при встречах еще ниже опускал глаза и еще гуще заливался краской. Недавно Марлена встретила его в трамвае, которым редко пользовалась, потому что в общественном транспорте стоял невыносимый запах нищеты, и, стыдясь самой себя, отвернулась к окну, чтобы не видеть грязных, развалившихся башмаков однокурсника, куцую курточку с такими короткими рукавами, что он, тоже заметивший ее, не знал, куда деть оголенные чуть не по локоть руки. Марлена слышала, что он совсем спился, был трижды женат и все три жены ушли от него. Марлена подумала, что на роду ей, видно, были предначертаны непутевые мужчины, хотя по логике вещей трудно было установить связь между неудавшимся телефонным романом и превратностями ее судьбы. А муж, то есть тогда еще не муж, а только студент с юридического, пригласил ее на танец, потому что и сам оказался очень стеснительным и вряд ли мог рассчитывать на успех у других девушек. Он пригласил ее на танец, и они молча протанцевали под "Натали" Азнавура. Музыка кончилась, он подошел к магнитофону с огромными бобинами – кажется, магнитофон назывался "Днепр", а может, и не "Днепр" вовсе, но что-то такое речное запомнилось Марлене, – перекрутил ленту и снова поставил "Натали". Так он проделывал несколько раз, и никто не возражал, потому что все уединились парочками по комнатам, на кухне и на балконе, и только они все кружили и кружили под "Натали". Под конец от этого кружения у нее закружилась голова, и она остановилась посреди комнаты. "Как тебя зовут?" - спросил он. Она сказала. Он плотно сжал губы, то ли пытаясь скрыть смех, то ли призадумавшись, скосил зрачки к переносице, подумал и сказал: "Я буду звать тебя Рена". Марлена примерила на себя Рену, ей понравилось, она поняла, что с новым именем в ее жизни могут произойти какие-то перемены... Муж принимал душ, вернее, ведро – он так и не удосужился купить "Аристон" или какое-либо другое приспособление для цивилизованного принятия водных процедур. Рена сердито стала крутить допотопный диск допотопного телефона, державшегося на на соплях, то бишь на синей липучей изоленте. Зармине по-прежнему находилась в пределах недосягаемости. Внутренний голос подсказывал Рене, что не надо никуда ездить, что лучше устроить генеральную уборку в квартире, которую она совсем запустила, с тех пор как заболела, а она и правда заболела после истории с толстозадой жабой, пришлось даже к невропатологу обратиться, хотя особого толку от лечения вроде и не было, да и сам невропатолог считал, что никто, кроме нее самой, не способен вытащить ее из пустоты; Рена никак не могла припомнить медицинский термин, которым врач обозначил пустоту, которую она в себе ощущала, – кажется, астенический синдром; как же можно вытащить себя из пустоты, она все же надеялась на помощь мужа, хотя видеть его было больно, а не видеть – еще больнее, и она жила с этой болью, даже не понимая, где и что конкретно болит. Вот и сейчас, после того как ее чуть не сбросила с обрыва соперница, так все ныло внутри, что она опять заскулила и машинально потянулась к телефону, как будто косметичка-массажистка Зармине могла избавить ее от боли. Но та по-прежнему находилась вне пределов досягаемости. Щепетильный дух классиков марксизма-ленинизма принудил ее ехать, и Рена нехотя подчинилась приказу. На письменном столе валялись стираные, неглаженые тряпки – льняные брюки, пара кофточек, сатиновый брючный костюм. Рена перебирала одежду, не зная, что надеть, потом решила, что все равно не осилит глажку и влезла в те же брюки и пиджак, в которых ходила на показ мод, хотя погода для наряда была жарковатая да и время дня не совсем подходило к его торжественному стилю. Но Рене было абсолютно безразлично, в чем идти, лишь бы не прилагать лишних усилий. Муж вышел из ванной, отказался от завтрака, что было признаком дурного настроения и виной чему была, разумеется, Рена, встал перед зеркалом в прихожей, расставив ноги и вертя головой, охорашиваясь перед уходом, вылил на себя, как всегда, полфлакона табачно-терпкого одеколона, отчего Рену, как всегда, чуть не стошнило, и сказал на прощание суровым голосом: "В общем, Марлена, или кончай этот театр, или все – я ухожу". Дверь захлопнулась. Марлена облилась слезами. Закурила длинную тонкую сигарету, чего муж начисто не выносил и что она делала тайком, когда бывало совсем невмоготу, и о чем он догадывался, но делал вид, что не догадывается. Для него ее боль была всего лишь игрой, лицедейством. Если бы у нее хватило сил, она бы покончила со всем, выпрыгнув из окна или перерезав вены, но она боялась остаться калекой, да и просто не перенесла бы физической боли. Паpy недель назад, когда наваждение стало преследовать каждую секунду, так что она даже не могла напоить из бутылочки пятимесячного внука-искусственника, а новомодные французские капсулы ничуть не способствовали исчезновению наваждений, измотавших, иссушивших ее, она решилась – острым кухонным ножом резко провела по локтю и от столь же резкой боли пришла в себя. Наваждение исчезло, порез был не глубокий, но длинный, и рана ныла так же сильно, как и та, что терзала ее нутро. Рена сидела, прижав локоть к животу и обхватив его ладонью левой руки, кровь просачивалась между пальцами, медленно расползаясь по майке, пока не запеклась, и Рена поняла, что даже на уход у нее недостанет смелости. "Все, пора ехать" – Рена одновременно стряхнула пепел и оцепенение от неприятных воспоминаний, прошла в ванную, почистила зубы, помыла лицо, потом решила, что надо все же принять ведро, включила кипятильник, разделась, достала еще одну сигарету, сделала пару затяжек и погасила. Вода была чуть теплая, и она разом вылила на себя все ведро. Вытерлась влажным после мужа полотенцем, словно хотела вобрать в себя его запах, хотя рядом висело ее собственное сухое полотенце, и, надев костюм на почти мокрое тело, встала перед зеркалом в прихожей. М-да, подбородок, возможно, и удастся убрать, а нос? Нет, это был какой-то кошмар, после толстозадой длинноносой шлюхи Рена совсем закомплексовала: если уж на нее польстился муж, значит, что-то в самой Рене не так, хотя с тех пор, как из Марлены она превратилась в Рену, грех ей было жаловаться на невнимание мужчин, но ей-то никто другой не был нужен, подсознательно оговорилась она, только ее муж, ее первый и единственный мужчина; какая же она была дура, что не смогла даже ревности в нем пробудить, чтобы и в нем постоянно жил страх потерять ее, как постоянно жила она сама с этим ощущением все годы их совместной жизни, походившей на вулкан. Всякий раз после очередного извержения лавы, как она называла про себя измены мужа, она надолго впадала в то самое астеническое состояние, в котором пребывала сейчас. Она отошла от зеркала, взяла сумку, потом вернулась на кухню, сварила кофе, не смогла выпить и вышла из дому. На остановке она долго стояла, вчитываясь в маршруты проезжавших мимо микроавтобусов и не успевая разглядеть, какой же именно едет в сторону Пятого массива. По противоположному тротуару шел седовласый профессор математики, друг их семьи, недавно справивший шестидесятилетний юбилей. К нему льнула длинноволосая крашеная блондинка в очках, наверное студентка или аспирантка. Профессор, заметив Рену, резко отвернулся, одновременно отпрянув от блондинки. Девушка, не понимая, в чем дело, придвинулась ближе, но профессор опять отпрянул от нее. Девушка положила руку ему на плечо, профессор опустил голову и торопливо затащил ее в магазин автозапчастей, потому что поблизости не оказалось более подходящего укрытия. Рена уже несколько раз видела их вместе на всевозможных светских тусовках, как она называла походы в театр, на выставки и концерты, куда ее изредка водил муж и где, очевидно, и подцепила его длинноносая дрянь. Женщины всегда сами вешались на него, не стесняясь даже присутствия жены. А он всегда отрицал все свои связи, как и на этот раз, говорил, что она талантливый коллажист, не Рена, разумеется, а та черная, волосатая жаба, и что он помогает продвинуть ее талант, а Рена, стало быть, черствая, злая стерва, что не понимает его гуманистических устремлений. Рена, разумеется, не могла понять, потому что ей самой нужен был кто-то, кто бы помог ей издать уникальную методику скоростного обучения французскому языку, которая была принята к печати еще в советское время, но тут советская власть накрылась, а вместе с ней накрылись и возможности издания методики за государственный счет Помимо методики были готовы к изданию и армяно-французский разговорник, а также краткий словарь французского языка. Рена, конечно, могла бы сказать об этом вскользь одному высокопоставленному чиновнику, который курировал международные проекты ее мужа, имевшие непосредственное отношение к Франции (редактировала и переводила их на французский Рена), но она чувствовала благоволение чиновника к своей особе и поэтому не могла позволить себе обратиться к нему с такой просьбой; впрочем, если бы даже он был абсолютно безразличен к ней, она бы и тогда не обратилась за помощью, потому что считала, что урвать помощь норовят бездарные и безнравственные, а талантливому человеку легче пробиться, потому что от таланта распространяются некие волны, благородства что ли, она затруднялась, как бы поточнее определить словом эти волны, которые не оставляют равнодушными тех, кто соприкоснулся с талантливым человеком. Просто нужно оказаться со своим талантом в нужном месте в нужное время – и тебя обязательно заметят. Рене, видимо, не повезло вовремя родиться, если даже собственному мужу не приходило в голову, что можно было бы помочь жене, а не авантюристке, создававшей свои коллажи ножницами и клеем и выдававшей их за произведения искусства, когда искусством там и не пахло вовсе – Рена не поленилась, сходила на выставку, которую устроил толстозадой другой старый хрыч, разумеется не только из любви к искусству, и убедилась, что ни о какой гуманистической миссии и речи быть не могло. Профессор с крашеной тоже были на выставке. Короткая юбка открывала упругие загорелые ноги блондинки. От бездарных коллажей и стройных ног подруги профессора Рене стало совсем плохо: муж то и дело прохаживался по поводу ее ляжек, потерявших былую форму, а у самого и живот давно обвис, и ноги стали совсем сухие, как у скелетины, но Рену это не отвращало, наоборот, сердце сжималось какой-то пронзительной жалостью оттого, что его тело, хранившее долгие годы юношескую поджарость, менялось на ее глазах, под ее руками, и от этого не становилось менее любимым, менее желанным, родным. И сейчас, увидев профессора с его неразлучной спутницей, она ощутила такую же боль, как и на выставке, но это была yжe удвоенная боль – с примесью обиды за его жену, которая, вполне возможно, ни о чем и не догадывалась, и презрения ко всем мужчинам, очевидно, по природе своей не способным на верность. Рена вновь сосредоточилась на поимке маршрутного такси и наконец-то остановила нужный номер. Судьба явно насмехалась над ней: в маршрутке сидела бывшая жена советника премьера. Они с мужем довольно хорошо знали эту чету. Три года назад молодая симпатичная армянка, приехавшая в Ереван на учебу из Ливана, увела советника из семьи, сочетавшись с ним законным браком и родив светлоглазого, светлоголового мальчугана. Советнику тогда было столько же лет, сколько сейчас мужу Рены, но и тогда он смотрелся рядом с малышом как дед. Его бывшая жена очень хорошо выглядела, даже лучше, чем когда была замужем; странно, Рена всегда думала, что она безумно любит своего мужа. "Прекрасно выглядишь", – сказала Рене жена советника, и Рене показалось, что не ей сделали комплимент, а она сама сказала его жене советника. "А ты стала еще лучше, чем раньше". Жена советника будто только и ждала этих слов, будто только Рены она и дожидалась, чтобы излить ей свою боль, как будто Рене мало было собственной да еще той, которую она все еще продолжала испытывать за обманутую жену профессора. "Что мне еще остается делать, – сказала жена, то есть бывшая жена советника, – мне только и остается следить за собой. Ты не представляешь, каково это! Как будто мне отрубили руку или ногу". Рена представила и поняла, почему ей самой так больно: действительно, как будто отрубили часть тебя самой. У нее потекли слезы, и она сказала, что у нее так бывает от аллергии. Бывшая жена советника сказала, не замечая Рениных слез и глядя куда-то внутрь себя: "Пусть бы изменял, только бы не уходил", – и замолчала, продолжая вглядываться в себя. Этого Рена не могла понять, но и спросить, каково терпеть измену, она не успела, потому что маршрутка как раз подъехала к салону красоты, который в точности соответствовал описанию косметички Зармине, и она лишь торопливо чмокнула потускневшую в результате самоуглубления попутчицу по несчастью, заплатила за нее и за себя и, согнувшись, как шахматный конь, выбралась из маршрутки. Салон красоты был обыкновенной застекленной будкой на два места. На двери красовалась дама, почему-то в шляпе, очевидно, после услуг парикмахера из этого салона предпочтительнее было уходить в головном уборе, дабы не отпугнуть потенциальных посетителей. Профиль дамы в шляпе утыкался в цитату, кажется из Достоевского: "Красота спасет мир". Рена подумала, что если у нее самой плохо с памятью, раз не может с уверенностью сказать, кому принадлежит затасканная цитата, то у владельцев будки-салона плохо с головой, раз они полагают, что своими услугами способны спасти мир. В будке стояло два кресла – одно поменьше, другое побольше, похожее на стоматологическое. Рядом с тем, что поменьше, сидела молодая девушка с короткой стрижкой и разгадывала кроссворд. "Проявление выдержки", – спросила девушка. "Самообладание", – машинально ответила Рена. "Подходит, – сказала девушка, – но тут на "с" "самоубийство" не помещается, нужно шесть букв, а самоубий..." Она стала загибать пальцы, но Рена не дала договорить: "Суицид". Девушка оторвалась от кроссворда, посмотрела на Рену: "Разве это не ядохимикаты?" "Ядохимикаты – это пестициды, а суицид – это когда нет выхода". " В конце "т" или "д"?" – спросила девушка. Рена ответила. "Точно, подходит, – обрадовалась девушка, – как раз по горизонтали получается "двоеженец". Рене показалось, что это знак свыше, что кто-то издевается над ней, а может, подсказывает выход. С ней изредка случалось такое: она находила ответы на свои вопросы в случайно подвернувшейся под руку книге, которая открывалась на случайной странице и давала такой верный совет, которого ни один астрологический прогноз не мог бы ей присоветовать, или вдруг во сне узнавала о предстоящем событии – о болезни, деньгах, чьем-то приезде, звонке, ссоре, венчании, смерти. Перед глазами возник приснившийся ночью, скорее под утро, обрыв. В тот день, когда она узнала об измене мужа, тоже кто-то свыше сделал так, чтоб дорогу перекрыли из-за приезда официальной правительственной делегации, и маршрутка, в которой она ехала с гостинцами к внукам, повернула как раз в сторону учреждения, где работал муж. Перед самым входом в учреждение, чуть сбоку, находилось увитое плющом летнее кафе. Муж частенько захаживал туда с коллегами, и Рена, прежде чем подняться наверх, решила заглянуть в кафе. Он сидел там с сослуживцами и толстозадой шлюхой. Она была в белых тонких брюках, сквозь которые просвечивали ее ажурные, мало что скрывавшие трусы. Она сидела чуть не на коленях мужа и при всем честном народе обмакивала свои черные пальцы с крашеными желтыми ногтями в водку и давала ему облизывать. Рена подошла. Толстуха отпрянула и прицепилась к сослуживцу мужа. "Почему вы преследуете моего мужа?" – спросила Рена. У нее еще не укладывалось в голове, что ее муж-эстет может позариться на такую страшную, потасканную бабу. Как будто ей было бы легче, если бы на месте этой толстозадой жабы оказалась юная красавица. "У меня с ним рабочий контакт, что вы себе по-зволяете!" – нагло глядя Рене в глаза, заявила потаскуха. "Пошла к такой-то матери", – сказал муж, который был здорово навеселе, но потаскуха продолжала сидеть, тесно прижимаясь к сослуживцу. "Какая наглость, – сказала Рена, – ее выставляют, а она сидит как ни в чем не бывало". Сослуживец увел толстозадую. Рена устало опустилась на стул рядом с мужем, она все еще не могла поверить увиденному. "Ну, что уставилась? – сказал муж. – Не-счастная женщина, я ей помогаю делать проект. Не в постели же ты нас застукала. А она просто хотела меня отблагодарить". Рена взяла сигарету из пачки, лежавшей перед мужем, закурила. Он заорал: "Брось сейчас же, что ты себе позволяешь!" Она не подчинилась. "Дрянь, – сказал муж, – такая же дрянь, как все бабы". "Да, – сказала она, – вокруг тебя всегда одна дрянь". Он нетвердой походкой вышел из-за стола. Рена продолжала сидеть с его сослуживцами, которые пытались наспех сочинить легенду о деловых контактах мужа. Через полчаса вернулся тот, который провожал толстуху. На воротнике у него красовался сиреневый след губной помады. Рена не могла заставить себя уйти – руки и ноги обмякли, ее шатало то ли от выкуренной сигареты, то ли от внезапно навалившейся слабости. Других его женщин она не видела, и поэтому представляла их какими-то особенными. Только сейчас до нее дошло, что все прежние его пассии были ничуть не лучше, а может, и хуже. Она просто не знала своего мужа – его тайные пороки и пристрастия, и это было страшнее очередной измены. "Мы договаривались с Зармине, но у нее сотовый не отвечает", – сказала Рена парикмахерше, отгоняя наваждение. "Она никогда так рано не приходит, а сотовый у нее давно отключен, нечем платить, – сказала парикмахерша. – Вы посидите, порешайте кроссворд, у вас хорошо получается. Или прогуляйтесь пока по магазинам. К часу она точно появится". "Скажите, что я приходила, – сказала Рена, не называя себя – Зармине все равно не запомнила бы ее имя, и ушла. В магазине рядом с парикмахерской Рена купила пачку длинных сигарет и бутылку сладкого "Саперави". Дома она расстелила на диване простыню, укрылась теплым одеялом, потом вспомнила, что надо открыть бутылку, пошла на кухню, но пробка не поддавалась под ее дрожащими руками. Рена достала острые тонкие ножницы и, расковыряв пробку, затолкала крошки в бутылку. Вернувшись на диван, она налила полстакана теплого вина в большую прозрачную небьющуюся чашку, закурила сигарету и стала медленно пить вино. Поначалу было непривычно и противно, почти как в далеком детстве, когда она пила оставшееся после гостей вино из рюмок, собранных матерью в огромный зеленый эмалированный таз. После второй сигареты стало легче пить. Рена набрала номер близкой подруги и сказала, что сидит дома одна и пьет "Саперави". "Возьми себя в руки, – сказала подруга, – неужели ты не можешь выкинуть эту историю из головы, ты на мужа своего посмотри, он ведь тоже не каменный, похудел, постарел, тоже, наверное, переживает". "Ему все равно, – сказала Рена, – но похудел, ничего не ест, почти как я. Не могу я ничего забыть, все время она перед глазами, и уйти не могу – куда я уйду, кому я нужна?" "Нужна, нужна, – сказала подруга, – сама знаешь кому, – намекая на молодого поклонника Рены, который работал с ней в одном отделе и время от времени объяснялся в любви, за что Рена шутливо отчитывала его. Он был ей абсолютно безразличен, но приятно было сознавать, что кто-то находит еще тебя интересной. "Ну, измени своему придурку и успокойся", – сказала подруга. "Не могу", – заплакала Рена и бросила трубку. Никто ее не понимал, никто не понимал ее боли, только бывшая жена советника могла бы понять, но ей Рена просто не могла рассказать эту гадкую историю. Она снова налила полный стакан, закурила новую сигарету. Стало непривычно легко, боль отступила, давно ей не было так легко и хорошо, Рена рассмеялась, вспомнив про пестициды и суицид. Вот так бы уйти – легко, весело. В шкафу в прихожей лежали лекарства. Рена знала, что в коробочке должен был храниться тавегил. Она пошла за лекарствами, вернулась с коробочкой, отыскала тавегил, подумала, что должно хватить, опять залезла под одеяло, закурила сигарету, выпила вино, проглотила таблетку, потом сделала еще одну затяжку, проглотила еще одну таблетку и опять сделала глоток. На шестой или седьмой таблетке ее стошнило. Она встала, чтобы пойти за тряпкой, но ноги не держали, и ее вырвало с еще большей силой. Она с трудом повалилась на диван. Потолок плыл над головой и не мог остановиться. "Вот почему говорят: крыша поехала, – подумала Рена, – не крыша поехала, а потолок". Огромная диванная подушка свалилась ей на голову со спинки дивана и закрыла лицо, Рена не могла откинуть ее. Зазвонил телефон, она кое-как дотянулась до трубки, но не смогла поднести к уху, трубка упала в сиренево-красную лужу перед диваном. "Фарс, – подумала Рена, – вся жизнь моя фарс, даже смерть – и та фарс". Потолок кружился над одним глазом, который не закрывала подушка. Проснулась Рена через несколько часов. Муж с отвращением мыл пол и повторял в точности как Рена: "Фарс". Потом убрал с ее лица тяжелую подушку, мокрым холодным полотенцем обтер лоб, щеки, шею, улегся рядом и крепко прижал к себе. Потолок продолжал кружиться. Рена настолько обмякла, что не могла отодвинуться. Глаза слипались. Она только успела подумать: "Я тебе все равно отомщу", и провалилась в тяжелый сон.