Когда мне было двадцать пять, и жизнь казалась такой скучной и нелепой, я часто думала наложить на себя руки.
Вообще, мысль об убийстве давно уже не давала мне покоя. Только мишенью до этого были другие, скажем, никак не уважающая меня учительница, соседи, издевающиеся над кротостью отца, красавица-одноклассница, в которую был влюблен весь класс. Вот в таком порядке.
Желание убить их возникло не сразу. Сначала провалились мирные переговоры, и застаивалось желание избить их. Затем последовала беспомощная ненависть, которая и привела к конкретному, все спасающему решению – убить. Чем тверже становился мой характер, тем увереннее разрушалось желание убить их, лишаясь соблазнительного блеска.
Желание убить себя беспокоило меня намного раньше, однако велась хитрая внутренняя игра – взглянуть по ту сторону смерти, с условием непременного возвращения. И вот однажды, почти два года назад, когда я словно утроилась, почувствовав очарование и неописуемый покой потустороннего, вовсе пропала потребность хитрой игры, и возникла светлая тоска.
И когда я устала от жизни, людей и самой себя, а светлая тоска замкнула мои дыхательные пути и все мысли, как-то ночью я порезала себе вены. Порезав, вспомнила о разлуке.
Вошла в комнату родителей. В темноте, не разглядев их лица, прислушалась к их упорно-жизнелюбивому оркестру дыхания, и, оставшись при убеждении, что о моем личном и остальных моих счастьях они заботились лишь из желания освободится от такой заботы как я, чтобы не нести груз совести родительских обязательств. Я тихонько поцеловала их на прощание и зашла в комнату сестры. И ее поцеловала, в безмолвном пожелании, чтоб не томилась соблазном перейти грань жизни и смерти.
После я надела демисезонное пальто, ботинки и бесшумно вышла из дома, чтоб промолвить слова прощания у двери далекой квартиры на краю города, где жил парень, околдованный иллюзией любить меня.
Дойдя, я вполголоса произнесла монолог о том, что его любовь ценю больше всего на свете, но жизнь лишила меня сердца и способности верить и, что я люблю его столько же, сколько – остальных, только чуть-чуть больше, так как он в равной мере несет мою боль самопоиска. И сказала ему, я здесь, перед твоей дверью, я знаю, что однажды твое тело устанет от моего, пожелает кипящей, свежей крови, потому что кости твои затоскуют по уходящему жару, и в твоей душе потухнет пламя, зажженное мной. Сказала, зыбка любовь твоя, пока не потерял и вновь не обрел меня. А когда потеряешь и больше не захочешь меня, я не то что лишусь тебя или буду страдать от комплекса покинутой, а завою от бессилия, обреченная смотреть в наглое, но всегда справедливое лицо законодательного органа земной жизни. Возможно, тогда мне захочется жить долго, одержимой самообещанием разоблачить это циничное лицо.
Попрощавшись и с ним, я спустилась на улицу, с безразличием глядя в лицо окружающего мира, в лицо, которое не в силах было более удержать меня своей кажущейся заманчивостью. Прошла мимо прохожего, роющегося в мусорном ящике, сказав ему, что ничем не могу помочь: ни ему, ни крадущему из-за голода, ни циничной шлюхе, ни беспомощному трансвеститу, ни картам рока, занявшим роль властелина страны, ни даже тем, что невольно стали жертвами несчастных случаев и войн. Я несу в себе образ всех вас, даже – изменившего свой пол несчастного, который невинен в своих действиях и желаниях, благодаря честности не противиться своей природе, я люблю всех вас, потому что вы – во мне, и я обожаю мою беспомощно-усталую, побежденную пресловутую персону. Нет у меня ни сил, ни средств, для борьбы, я даже не голодна, чтоб откуда-то взять силы и цепляться за жизнь.
Прохожий, стоящий возле мусорного ящика безропотно продолжал свои поиски. А я продолжила свой путь, улица была безлюдна. Внезапно я почувствовала тупые удары по голове и по рукам, обернулась – ни души. Зажмурила глаза, чтобы с тем же рвением продолжить путь, и каким-то необъяснимым зрением проникла в ночную жизнь. Там люди жили с закрытыми глазами и делали то, о чем грезили днем. Я попыталась остановить одного из них, чтобы выверить явь и правомочие моего второго зрения. Он не остановился, впрочем, как и второй, десятый, двадцать восьмой…
В этом всеобщем хаосе люди все время сталкивались, падали, тут же поднимались, как ни в чем не бывало, продолжали свой путь. Ни слов, ни речи. Город жил в безмолвии, люди засыпали на ногах, оставляя в постели беззащитные тени. Одного из них я остановила и сказала, что держу путь на тот свет, и потребовала прояснить последнюю долю моего удивления – загадку движущихся или живущих в спячке людей. Услышав мой голос, он, раскрыл глаза и исчез. То же самое случилось и со вторым, пятым, двадцать восьмым. Никто из них не пожелал или не смог поделиться со мной своим счастьем, секретом своей подпольной жизни. Раздраженная безразличием прохожих ночного города, я бессильно съежилась и как-то жалко запищала:
А я делила вашу боль, неизбежное страдание быть человеком.
Мой жалобный монолог прервал мелькнувший мальчик.
Здравствуй! – звонко крикнул он и растворился.
Этот голос раскрыл мои глаза, и я увидела сестру, которая тем самым голосом приветствующего меня чудо-ребенка умоляла: открой глаза! Я не успела увидеть лицо чудо-ребенка, но мне показалось, что это он смотрит глазами моей сестры, сжимая мне руку. Вены больно ныли, напоминая об обязательстве ответного приветствия. Мое приветствие исказило бессильное движение губ, я почувствовала, как из засохшего горла внутрь проникает скрытый привкус счастья и освобождает мои дыхательные пути и мысли от залитого светом замыкания вселенской тоски.