СУСАННА АРУТЮНЯН ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ На столе лежали хлеб, сыр, масло, мед, стоял чай. Не было только ножа. – Я в этот стол специально вобью нож! – Он в гневе ударил ладонью по столу. После землетрясения я вот уже ровно двадцать дней не видела его, и для меня было просто счастьем, что после зрелища стольких распятых Христов он еще помнит о каком-то ноже. – Сейчас принесу, – с несвойственной мне покорностью произнесла я. Он долго и медленно жевал хлеб, уставившись в какую-то точку. Я смотрела на него и не осмеливалась раскрыть рот. Его русые волосы поседели, стали пепельными, по обеим сторонам носа пролегли две ниточки – со временем они превратятся в морщины. От этого лицо его обрело выражение какой-то непреклонности. – Ты поседел... – в ужасе прошептала я. – А ты думала, я расцвету? – В его глазах сверкнули слезинки, в них появился серебристый блеск, как у озера в лунную ночь. – То ли в Тибете, то ли где еще живет одно безмозглое племя, – попыталась пошутить я. – Как только у человека появляется первый седой волос, его заставляют покончить самоубийством. Считают, что седина – предвестник смерти. – Я никому не доставлю такого удовольствия, ни какому-то там тибетцу, ни тебе! – Он не понял шутки и опять в ярости ударил рукой по столу. – Я буду жить. Очень серьезно и напряженно мы просидели около получаса, потом он решил, что опять надо поесть. Прижал к груди хлебницу и устроился перед телевизором. По всем каналам показывали ужасы землетрясения. Перечисляли разрушенные города и здания, называли предполагаемое число погибших, раненых, искалеченных, осиротевших детей... О пропавших без вести вообще уже не говорили. Печальная мелодия лилась просто и понятно, и от этого сердце вдруг словно сдавливало клещами и перехватывало горло... – Выруби этот чертов канал! – приказал он. – Хоть бы мультфильм какой показали, что ли... Я торопливо защелкала переключателем. Всюду одно и то же. Я вынужденно подсела к нему. Кадры на экране сменились. Вместо развалин и истерзанных тел появился щеголеватый диктор программы "Время". Прочувствованным баритоном он начал перечислять пришедших на помощь людей, количество техники, суммы пожертвований. – Сукин сын! – замахнулся на диктора он. – Да что ты знаешь, что видел? – Он жестикулировал так, словно диктор мог его видеть. А когда диктор сообщил, что число жертв достигает двадцати пяти тысяч, не выдержал, нагнулся, сорвал с ноги тапок и швырнул в экран. – Сломаешь, – укорила я его, – тоже мне, нашел с кем связываться... – Да, конечно, – уже спокойнее сказал он. – Да кто он такой, чтобы связываться с ним? Даже враг должен быть достойным человека. Выключи! Я встала, чтобы выключить телевизор. Он исподлобья сурово взглянул на меня. – Так вот, – он, как оратор, выставил палец, – так вот, я не намерен терпеть твои ахи, охи и капризы! – Он встал, подошел к столу, взял чашку с чаем и снова сел в кресло. – И чтоб после этого больше не упоминала о том, что в Америке у любой женщины есть деньги и она может нанять служанку, что женщина там не корячится часами в пару и чаду, что там просто закидывают грязное белье в машину и вытаскивают уже выглаженным и сложенным! Не воображай, что можешь, не выходя из дому, делать покупки и заказывать любые наряды! Ты поняла? – Поняла, – испугавшись его гнева, ответила я. – И заруби себе на носу, что больше ни разу не должна напоминать мне о том, что в Японии делают роботов, которые заменяют женщин даже в постели! Пусть в этой твоей Америке и Японии коровы даже оливковым маслом мочатся, а испражняются голландским сыром! Мы-то все равно здесь, и наше – вот оно! – Он ткнул пальцем в уже выключенный телевизор. Выплеснув это, он толкнул ко мне масло: – Намажь! Я намазала масло на хлеб и протянула ему. Он откусил и положил бутерброд на стол. – В горло не лезет!.. На этом наша беседа закончилась. До самого вечера мы не проронили ни слова. Вечер прошел в том же молчании, что и день. Мы замкнулись каждый в себе – слово для каждого из нас было тем же, что пустой кувшин для жаждущего. – Постели, – наконец сказал он, – утром мне опять идти. – А сможешь? – с сомнением спросила я. – Ты ведь совсем вымотался... – Смогу, – твердо сказал он. – Кляч в плуг не впрягают, пашут только на сильных быках. Я быстро разобрала кровать, и он сразу же лег. В полночь он разбудил меня, толкнув в бок. "Ну и здорова же ты спать!" – сказал он и снова замолчал надолго. И опять-таки первым нарушил молчание: – Ты знаешь, что такое пустынные растения? Есть такой вид кактуса, называется гигантский... Годами мы преобразовывали чудо-цветок в лист, лист в иголку, иголку – в колючку. Вот и кактус так делает: зной, безводье, а выжить надо. У этого кактуса мощный ствол, и если обнять его и приложиться ухом, то услышишь вечный журчащий зов воды. Представляешь, в плавящейся от жары пустыне – журчащий зов воды!.. Мы – такие же кактусы в пустыне... – Может, поспишь? – предложила я ему. – Сама спи! – раздраженно ткнул он меня. – Спи! – И ударил кулаком по подушке: – У тебя это хорошо получается!.. – А что случилось? – попыталась успокоить я его. – Действительно поспал бы... – А что еще должно было случиться? – удивился он. – Там все было разорено с такой дикой и безжалостной жестокостью – совсем как сердце Марии, когда она увидела своего сына на кресте... Трупов там было столько, что смерть казалась щедрой разновидностью жизни. Но самым страшным были гробы – гора гробов. Их все везли и везли и тут же разбирали, но гора все равно не уменьшалась... – Он вперился в меня горящими глазами. – Ты не думай, что я боюсь гробов, они ведь просто доски. Знаешь, – тоном сделавшего открытие ребенка сказал он, – люди приходили, подбирали гробы по меркам своих родных, находили и уносили подходящие. Они не рыдали, не стонали, не вопили, не стенали. Мать хладнокровно подбирала гроб для сына, и эта отстраненность до сих пор терзает меня. Хладнокровие – это тоже смерть. Он замолчал и, кажется, все же уснул. А я уже не могла сом-кнуть глаз. В мыслях почему-то все время вертелись кактусы. Потом перед моими глазами стали проступать какие-то картины. Я видела, как тридцать мужчин, могучих и растерянных, стояли на развалинах города. Потом они до самого рассвета без всяких инструментов и техники дергали, расшатывали и чуть не зубами грызли бетонную панель, из-под которой виднелась синяя и бледная детская ручонка. Всем было ясно, что ребенок мертв, но его все равно надо было извлечь, иначе бульдозер сгреб бы его вместе с грязью и обломками в еще одну страшную кучу на окраине. На рассвете, когда им все-таки удалось перевернуть панель, они увидели, что ребенка нет – одна лишь ручонка... Потом мне привиделось, как тридцать мужчин, сидя на этой же панели, по-христовски матерят свое счастье и судьбу. Чуть позже все перед моими глазами смешалось. Потом я увидела вздымающегося над руинами города гигантского кактуса-царя, который одной рукой утирал слезы, а другой упрямо втыкал в развалины детские ручонки... Не знаю, что бы еще привиделось моим открытым глазам, если бы он снова не толкнул меня в бок. – Сна ни в одном глазу, – виновато произнес он, помолчал немного и продолжил: – Знаешь, люди там не плакали – все считали чем-то естественным обрушившийся город. Лишь одна старушка плакала на развалинах. Вот только вместо слез из ее глаз сыпались весело-радостно вопящие дети. Женщина плакала дни и ночи напролет, и под моим ухом смеялись и хлопали в ладошки дети со слезинку величиной... Я не стала отвечать: пусть думает, что его некому слушать, и уснет. Но он стал рассказывать о педагогическом училище: – ...Там были только девушки. И все, все мертвые. Много, очень много... Уже ближе к утру, когда мы извлекли из-под руин семьсот тел, нашли живую девушку. И обрадовались до безумия... – Как можно было радоваться среди стольких трупов? – не выдержала я. – Ты еще молода, ты не видела голода, – сказал он. – Точно так же мы, дети голодных лет, радовались, когда удавалось достать кусочек хлеба. – Девушка говорила с вами? – Нет, умерла раньше, чем приехала "скорая"... Зачем она умерла, сукина дочь? После семисот человек... Умерла... – Он запнулся, помолчал, словно мысленно перенумеровал картины смерти. – В одной из школ учитель извлек из-под обломков тела своих учеников, положил их рядышком как буквы армянского алфавита и стал перед ними на колени, будто читая молитву. Я по-тряс его за плечо. "Вставай", – сказал я ему, а он окинул меня потухшим взглядом, потом отодвинул мою ногу и достал из земли изорванный букварь. Сказал: "Пригодится", сунул под мышку и ушел. Он сел в постели, уставившись прямо перед собой, словно увидел кого-то, и с мягкой укоризной сказал: "Господи Боже мой, как можно распинать столько душ сразу? Неужели твои руки не устают?.." Он долго так сидел в постели, потом вдруг словно очнулся и сказал: "Господи, и о чем только мы говорили?!" Потом рывком притянул меня к себе и стал срывать с меня ночную сорочку. – Ах, – укорила я его, – и как только ты сейчас можешь?.. – Могу, – рявкнул он, словно всхлипнул, – могу!