СУСАННА АРУТЮНЯН ПЕШКОМ – КАК АПОСТОЛЫ Ослик был белый. Он стоял чуть поодаль от берега, среди каменной россыпи, которая некогда была дном Севана. Веснушчатые камни тоже были белыми, и от этого ослик чувствовал себя прекрасно. Наконец-то нашлось нечто такое, что роднило ослика с окружающим миром и не отпугивало его. Ослик стоял под солнцем. Солнце в этих местах злое, но это не беспокоило ослика, и, поглядывая на белые камни, он с удовольствием и чувством полноценности помахивал хвостом. "Красивый ослик", – подумала женщина, издали увидев его. Ослик тоже поднял голову и в свою очередь глянул на женщину, словно на расстоянии почуяв, что она думает о нем. В уголках влажных красных глаз его копошились, налезая друг на друга, мухи. Но это ничуть не озлобляло ослика, наоборот – в его глазах светилась доброта вынашивающей ребенка женщины. "Интересно, есть у него хозяин или нет? – подумала женщина и тут же засмеялась над своей мыслью: – Какая ослу разница! Есть у осла хозяин – погоняет хозяин, нет – погоняет чужой". Потом взгляд ее соскользнул с осла на камни, и она тоже констатировала, что ослик и камни – одного цвета. На время оставив ослика в покое, оглядела дорогу. Пусто – ни человека, ни машины. Было жарко, и от жары застыло все. Все погрузилось в зной и плавало в нем. "Неудачный день, – подумала женщина и села на придорожный камень, – и судьба у меня такая же... " В теле ее угнездилась извечная усталость, и она задремала сразу же, как опустилась на камень. Женщина всю ночь занималась поливом, и теперь отяжелевшие, уставшие веки смыкались сами собой. Женщина не противилась этому. Закрыв глаза, плывя между сном и явью, она перебирала свою прожитую и непрожитую жизнь. Эта жизнь породила для нее одну простенькую истину, и из этой простенькой истины являла ей откровения, которые множились день ото дня, и от их обилия она становилась еще более жалкой. К этой жалкости добавилась теперь еще и усталость, и у нее не было сил даже подняться, она словно вросла в камень. Лягушки из заболоченной придорожной канавы плюхались из зелени в воду, из воды в траву, но это нисколько не мешало женщине. Всю ночь она провела под эти шлепки, и уши ее привыкли к ним. Под кваканье и плюханье лягушек женщина еще больше расслабилась, уснула и увидела во сне своего мужа-доолчи, который годами напролет пил и таскался на сторону. А однажды и вовсе пропал. Ей снилось, что муж идет по извилистой грязной дороге, а впереди него, погромыхивая, катится его большой доол. Человек постепенно слился с доолом, доол – с тропинкой, потом все потонуло во мгле. Затем снова привиделась эта тропка, на которую из клубящейся мглы выступила их дочь – с синюшным лицом сердечника. Ее дочь, которая глядела вслед деревенским парням с тоской и вожделением, но не удостаивалась даже ответного взгляда. Девушка скоро умрет, но до самой ее смерти, а может, и после нее женщину будет мучать этот тоскующий взгляд ее дочери вслед парням. Какой-то лягушонок запрыгнул ей в подол, и она очнулась от холодного прикосновения. Подняла голову, огляделась вокруг. В еще сонных глазах все расплывалось, размазывалось. Ветка размазалась по дереву, дерево – по дороге, дорога – по пространству, и трудно было определить, где начинается дерево, а где кончается дорога. И дерево ли это или нечто похожее на него, дающее ложное представление о дереве? Она потерла глаза. Вдоль дороги по прямой выстроились стройные тополя. Эта шеренга не нравилась женщине. Деревья должны расти беспорядочно, так, как нравится им самим. Одно дерево должно поддерживать другое, еще у какого-нибудь должен вырасти совершенно нежданный кустик... А тут высаживают их в ряд, а потом накидываются на них с секаторами, обрезая направо и налево... Когда шеренга деревьев закончилась и самое дальнее дерево слилось с пространством, ее устремленный вдаль взгляд соприкоснулся с бессмертием. Она не знала, проезжали ли за это время машины, только вот сейчас дорога была пустынна. Ищущий взгляд женщины скользнул вправо, влево и наткнулся на ослика. Тот по-прежнему стоял среди белых камней, и в самой позе его было блаженство, словно он готовился вот-вот воспарить, как Пегас. Ослик был очень симпатичен ей. И женщина подумала, что пойдет пешком – вместе с осликом. Довольная своим решением, она поднялась с камня. По другую сторону дороги, в колючих кустах терновника белел чей-то голый зад. Наверное, кто-то переодевался – сразу за кустами начиналось озеро. Женщина от души посмеялась над этой задницей, хотела было крикнуть что-нибудь ее хозяину и, все еще хохоча, пошла вдоль дороги. Ослик, обрывая клочки мха, пошел ей навстречу. Когда он подошел совсем близко, она бросила на ослика ласковый взгляд и хлопнула ладонью по его белой спине: "Пошли, ослик!" Дорога ползла вдоль берега. Солнечные лучи отражались от гладкого зеркала озера, а разноцветные блики скользили по берегу и достигали дороги. Эти блики очень нравились женщине – они успокаивали ее взбудораженные нервы и уставший мозг. Ослик семенил рядом с ней в высшей степени довольный миром и своей собственной судьбой. В этом пространстве природы и вселенной женщина ощущала себя молодой и легкой. Что-то вроде парения билось в ее душе, но она давно уже не была птицей. Видела она и некоторую общность между собой и обкорнанными придорожными деревьями. Крылья ее души тоже были подрезаны, и как бы ни силилась она, взлететь уже не могла. А поскольку парить было уже невозможно, оставалось как можно крепче стоять на земле. При этой мысли женщина замедлила шаг, чтобы хоть не так ощутимо чувствовать землю. Ослик обогнал ее и теперь шел впереди, покачивая головой. За ним брели женщина и ее мысли. Женщина, ослик и дорога очень подходили друг к другу. Женщина была очень довольна своим решением идти пешком – давно уже она не отправлялась никуда пешком. Последний раз – когда еще ребенком шла из села в город. В те времена у них была лошадь. Она со счастливым видом держала ее под уздцы и шла, гордо поглядывая вокруг. Правда, дорога была как дорога: камни такие же, как и в их селе, песок – точь-в-точь как у них. Но было хорошо, потому что они шли, было движение, и размеренное это движение позволяло думать и мечтать. За ними шла мать – она била себя по коленям и проклинала Бога за то, что Севан мелеет с каждым днем. Под недоуменным и непонимающим взглядом дочери мать с ахами, охами и причитаниями рассказывала, что нижний квартал их села, где жило сейчас больше половины их сельчан, раньше был дном озера. В описываемые матерью времена на берегу озера не было ни песка, ни тины, ни ломких, взлетающих от ветра пустых раковин – волны накатывались и разбивались прямо об осклизлые плиты. Женщины выносили постирать на берег ковры и карпеты, приводили купать буйволов. Деревенская детвора орала и вопила вокруг, подбадривала буйволов, и те с оглушительным всплеском бросались в воду и погружались с головой. Потом их черно-смоляные тела выныривали в потоках пены, напружиненные от удовольствия соприкосновения с водой. Постепенно интерес детворы к буйволам убывал, и она разбредалась по берегу, собирая рыбу. Некогда озеро само преподносило людям рыбу. Каждый божий день волны, набрав полные подолы рыбы, выносили ее на берег и уходили обратно, стряхивая с себя чешую. В те времена мать много чего рассказывала дочери о былом сказочном Севане, но женщина сейчас уже не могла припомнить, что именно. Она и мать свою помнила смутно, хотя была уже большой, когда мать умерла. Ее мать прожила пятьдесят лет, и прожила бы еще пятьдесят, если б ее дочь, то есть женщину, не поймали в табачной сушилке вместе с бригадиром – нагую и простоволосую. Мать умерла, убитая бесчестьем дочери, но девушка не считала себя виноватой в этом. В тот год ей было шестнадцать лет, а в этом возрасте невозможно все время ходить в застегнутой под горло сорочке, без желания похвалиться линией груди, обнажиться под чьим-то жгучим, горящим взглядом. Поэтому не стоило умирать из-за такого пустяка. Иные девки приносили даже ублюдков в подоле, и ничего, никто от этого не умирал. "А-а, да ну!.." – протянула женщина и ускорила шаг, словно стремясь уйти от самой себя. Женщина уже чувствовала легкую усталость. Лениво переставляя ноги, она вела взглядом по пустым нерестилищам ишхана – они деловито тянулись вдоль дороги, все еще сохраняя в своих таинственных ямочках явственную водную красоту. Вода вертикально обрезала склоны холмов, а рыбы вырыли в сероватом иле свои чертоги. Эти ямки и ямочки были очень красивы, и женщина зачарованно смотрела на эти покинутые гнезда, повсюду – на-сколько видит глаз – равномерно и в то же время беспорядочно усеивавшие срезы холмов. Она смотрела и думала о том, сколь чудесны были эти гнезда, облагороженные зеленью водорослей, бирюзой воды и алыми крапинками на спинках рыб. Дорога начала уже потихоньку оживать. Туда и обратно проезжали машины, мешая женщине и ослику. Пару раз водители даже останавливались, предлагая подвезти, но женщина отказывалась. В другое время она манящим взглядом, неопределенно-обещающей улыбкой остановила бы хоть тысячу машин, но сейчас не испытывала никакого желания – не до того было. Она решила идти как можно дольше и медленно брела вместе с осликом. Мыслями она была дома, с дочерью. Пыталась представить, что сейчас происходит там, и не могла, поэтому мысленно сетовала на свое ограниченное воображение. Шла за белым осликом как за надежным ориентиром и думала о том, правильно ли поступила, придя к мужчине, или нет. Квартал, в котором жили они, беженцы из Вана и Муша, основали на обмелевшем дне озера, и хотя он стоял на мокром песке и окатанной гальке, однако весь утопал в зелени. Каждый из сельчан очистил от камней свой участок, а камни выкинул на дорогу. И дорога сейчас была полна белых веснушчатых камней. Женщина неторопливо брела по дороге, камешки выскакивали из-под ее ног, со звонким щелчком стукались о соседние или молча разлетались по сторонам. Женщина шла неуверенно, волоча ноги, и ей казалось, что эти выскакивающие из-под ног камешки стучатся в ее виски. Квартал был большой, а может, и вовсе огромный, но даже самая последняя заборная жердина тут знала, что женщина – любовница своего соседа. Эта неумолимая истина давила на женщину и порождала внутренний страх. И в такт ее медленным и неуверенным шагам это чувство страха постепенно превращалось в осязаемую боль. Кожу лица ее стянула холодная гримаса – предвестница несчастья. Мужчина что-то копал возле ворот. Выкопанный песок лежал холмиком, и теперь мужчина уминал его лопатой, чтобы песчинки не убежали обратно. Увидев женщину, он выпрямил спину, глянул удивленно. Его мускулистое, тугое тело вспотело от напряжения, и пряный запах мужского пота вызвал у женщины легкое головокружение. Она смутилась на миг, забыла, что хотела сказать. Ее мысли смешались, и единственное, что она ощущала, – это запах потного мужского тела. Кое-как она заставила себя заговорить. – У вас фасоль засыхает, – сказала она, кивнув на грядки с обвисшей фасолью. – Польем, – сухо ответил мужчина, также обозрев грядки. У женщины пересохло горло, в груди что-то заколотилось. – В город собираюсь, – с трудом проглотив комок в горле, сдавленным голосом произнесла она. – Ну и поезжай! – с раздраженным равнодушием отрезал мужчина. – Дочка моя одна остается, может, заглянешь к ней? – Я твой любовник, а не ее! Слова мужчины разрывали ей сердце. И все же наряду с болью женщина ощущала и какую-то необъяснимую радость. Радость, которая, подобно незаконнорожденному ребенку, вламывается в твою жизнь, путает все расчеты, но все равно приносит счастье. Женщина еще долго стояла бы как статуя, если бы голос мужчины не заставил ее очнуться. – Пойди поздоровайся с моей женой, – негромко попросил он. Женщина обернулась и только тут заметила свою соперницу. Ее присутствие тут же породило в женщине злобу. Она смотрела на жену мужчины, быстрыми ловкими движениями чистившую в ручье рыбу, и думала с ненавистью, что у этой жалкой, тощей коротышки такие дочери – красивые, рослые, стройные, тогда как у нее... Тоже ведь судьба. Ей самой судьба, может, даровала слишком мало, а может, слишком много, но никогда – от души. Она никак не могла отвести взгляда от осыпанной рыбьей чешуей женщины. Почему ее дочери суждено было родиться такой, почему?! Почему никогда не войдут в ее дом с розами и подарками, чтобы посватать ее дочь за прекраснейшего парня в мире? И чтобы она – отказала! И чтобы этот прекраснейший парень в мире стоял перед ее дочерью униженный, жалкий и понурый и смотрел бы на нее так, как она сейчас смотрит на мужчину. Мужчину, своего любовника, с которым она два дня назад целовалась в траве, сходя с ума от миндального запаха его тела... И сейчас готова была сделать то же самое. Она оттопырила губу, словно готовый вот-вот заплакать ребенок, и спрятала руки за спину... А ослик шел себе, поматывая головой и в полном счастье помахивая хвостом. Женщина брела за ним и пыталась представить свое возвращение. Но ничего не получалось: какое-то темное отупение нашло на нее, и думать ей сейчас было трудно, труднее любой каторжной работы. Ясно было одно – возвращение будет ужасным. Ей не суждено, как всем остальным, терять по крупице и время от времени. Несчастье ее в том, что она потеряет все и сразу. Эта мысль совсем раздавила женщину. Голова ее повисла, спина сгорбилась. И женщина с бессильной жалостью хлопнула ослика по спине. Ослик тоже устал и брел с ленивой медлительностью. Женщина шла с ним рядом и чувствовала тупую боль в пятках. Солнце высыпало в подол Земли все розы и гранаты, что были у него, и казалось, что Земля – девственна. "Закат, - подумала женщина. – Сегодня больше уже не стоит продолжать".