Сусанна АРУТЮНЯН СОЛНЦЕ – ЛИК БОГА, И МЫ ВИДИМ ЕГО КАЖДЫЙ ДЕНЬ Я села на землю, и тень моя съежилась. Устала. Вот уже сколько времени я прождала на обочине, но ни людей, ни машин на дороге так и не появилось. Солнце жгло вовсю. Земля высохла, прокалилась и жгла мне ноги даже сквозь подошвы. Воздух тоже был раскален, каждый раз мне казалось, что я выдыхаю чистый огонь. И с чего это мне взбрело в голову выходить в такую жару?.. Решила идти пешком. Жалко было зря потерянного времени – полежала бы дома, соснула чуток, пока зной не схлынет, а потом спокойно прополола бы себе капусту. И деревья бы полить успела. Но не успела я сделать и нескольких шагов в сторону села, как сзади послышалось гудение. Не верилось, что это действительно машина, но я все же замедлила шаг и повернула голову. Сзади показался огромный военный грузовик. Сердце так и прыгнуло от радости. Я побежала навстречу, встала посреди дороги и замахала руками. Машина остановилась чуть поодаль. Я подбежала к ней. Ручка кабины была слишком высоко – не дотянуться, подножка тоже оказалась высокой. Я ждала, что водитель откроет изнутри дверцу и поможет мне взобраться, но он даже не сдвинулся с места. Я стояла, а во мне рос страх, что он не станет ждать и уедет. Несколько раз попыталась дотянуться до ручки дверцы, но не смогла. Я рассердилась, меня так и подмывало укорить шофера: “Трудно, что ли, открыть дверцу?” – но не рискнула. Бог знает, что за человек окажется. А вдруг обидится, и придется мне ждать еще бог весть сколько. Я вытянулась сколько могла, пытаясь дотянуться до ручки. Позвоночник затрещал, большие пальцы ног заныли от тяжести тела, казалось, шея вместе с позвоночником вот-вот оторвутся от тела… Но дотянулась все же кончиками пальцев, нажала, потянула, и дверца распахнулась. Водитель с улыбкой глядел на меня. Это был могучий мужчина с бородой от глаз до самой шеи. В густой поросли рот не был даже виден. Глаза большие, круглые, со странно неподвижными зрачками когда он смотрел на меня – казалось, они обладают гипнотической способностью. Тяжелые руки лежали на баранке руля, под ногтями - черная мазутная кайма. - Давай чуть побыстрей, опаздываю, - сказал он. Глаза его сверкнули, вокруг них появились морщинки. Края бороды подались в стороны – улыбнулся, наверное. - Подножка очень высокая, нога настолько не поднимается… - Я перевела взгляд на его руки, надеясь, что он хотя бы сейчас догадается протянуть мне руку, я вцеплюсь в нее и вскарабкаюсь в кабину. - Подол у тебя узкий, связывает, - заметил он и посоветовал: – Подтяни наверх, тогда нога задерется! - На кой тогда Бог наградил тебя двухметровым ростом и такими лапищами, если мне придется задирать подол, чтобы влезть? –не выдержала-таки и вслух укорила я. Но все же приподняла подол до колена и влезла на подножку. - О, я не просил так высоко! – засмеялся водитель. – Надо же, девка, чуть совсем платье не сняла… - Я тебе не девка, - возмутилась я, - у меня сын два таких как ты. - Кое у кого и три таких как я сыновья растут… - Глаза его повлажнели от смеха, он поперхнулся, закашлялся и не смог продолжить. - Мне времени потерянного жалко, - не глядя на него, сказала я, устраиваясь на сиденье. – Не прожди я столько, и смотреть бы не стала на твою машину! - Чего так? – вдруг посерьезнел он. - Шутим ведь просто, смеемся… Давно я своего смеха не слышал… Зря обижаешься, ты мне с самого начала понравилась. – Он повернул ключ в замке зажигания, мотор взревел. – И пошутить нельзя с понравившейся женщиной? – словно решил оправдаться он. - Да ну тебя, – махнула я рукой. – Пока не тронулся, мне, наверное, лучше сойти и пешком отправиться… - Дело твое, но если сойдешь, то это солнце тебя враз в сухофрукт превратит! Оттуда и туда, - ткнул он большим пальцем за спину, - только я возвращаюсь. Больше никого не будет. - Не корчи из себя национального героя! – фыркнула я. – Наше село на самой линии огня стоит, и мы лучше тебя знаем, кто отправился и кто вернулся. Машина покатила по истертому растрескавшемуся асфальту. - Э? – выжидательно глянул он мне в лицо. Глаза его были зелеными, как мелководье на озере. Прожитая им жизнь тиной осела в глубине глаз, и взгляд у него был усталым. - Что “э”? – сказала я. – Я тебя в первый раз вижу, новичок, наверное. - Разве мужчина моего возраста может быть новичком? – Голос его зазвенел. – С первого дня войны, вот уже десять лет, каждый день езжу. – Он повернулся ко мне и закричал прямо в ухо: - С солнцем прихожу, с солнцем ухожу! - И смерти, конечно, не боишься! - пренебрежительно добавила я. - Да, не боюсь! Смерть – лучшее наказание, чего же ее бояться? – Голос его зазвучал до наивности искренне. – Да и вообще, зачем мне думать о смерти, если мое дело – жить? Не знаю, как ты, а я до глубокой старости буду крутить эту баранку, ездить на фронт и обратно. Буду возить трупы погибших, чтобы родные предали их земле, письма родственников плаксивым новобранцам, буду привозить обратно сбежавших, буду кричать на трусов… Тяжело, а буду… - Он замолчал на секунду, а когда снова заговорил, в голосе его послышалась ирония. – Я иногда и таких, как ты, беспутных баб подбирать по дороге буду и везти в город, чтобы весь свой годовой заработок могли променять на безвкусное платье, а потом вернуться и красоваться на селе… - Я не для себя, а для детей хочу одежки прикупить, - недовольно стала объяснять я. – Никак не наскребу столько, чтобы сразу для всех обнову купить. Каждый раз то одному, то другому, еле-еле ведь концы свожу. Детей-то сколько, большие? – поинтересовался он? - Да уж сколько есть… - зевнула я. – Дочери пять лет. Еще веник не умеет держать, а все рвется дом подметать, двор, чтобы я ей красные ленты из города привезла. Младший сын яйца вкрутую терпеть не может, а согласен есть, лишь бы я ему вместе с портфелем игрушечный пистолет купила. У старшего сына голос уже ломается, но он совсем не грубый. Будет приглядывать за младшими, прикрикивать на них, если поцапаются, потому что я обещала ему лак для волос… Муж есть? – снова поймал он в зеркальце мой взгляд. Ага. Хороший хоть парень? Что там от парня осталось, чтобы знать… - неопределенно протянула я. Любишь его? Странный ты человек, - не удержалась я. – Как можно любить человека, лицо которого видишь двадцать лет подряд? Двадцать лет – срок небольшой, блеснули его глаза под густыми бровями. Небольшой, - согласилась я, - но и лицо-то человечье, а не Божий лик. Обшивка кабины вобрала солнечный жар, и воздух в машине навевал дремоту. Я медленно растворялась в этой теплоте. Говорить не хотелось. Откинув голову на спинку сиденья, я чувствовала, насколько устала. От духоты слегка кружилась голова. Машина плавно покачивалась на выбоинах, убаюкивая меня. В конце концов я действительно задремала. Дремала-дремала и вдруг ужаснулась той мысли, что если вдруг до моего возвращения война поглотит наше село, кто вывезет из него моих детей? И как я потом найду их? И проснулась от этого страха. Потянулась, разминая одеревеневшее тело. - И что этой жизни нужно от нас? – неопределенно пожаловалась я. - С чего ты это вдруг так горько? – В голосе водителя чувствовалось искреннее, немного даже нелепое изумление, словно это я возвращалась с поля боя. Потому что разве это жизнь? – снова пожаловалась я. - Зря ты так. – Он протянул свою лапищу, легонько толкнул меня в бок. – Война и мир – это то же самое, что солнце и луна: они никогда не встречаются, но связаны друг с другом. И хоть тресни, а сутки все равно будут делиться на день и ночь. Да где уж там… - Я потерла плечо в том месте, где он коснулся меня. – Так и идем вместе с бесконечной чередой мертвых… Сердце мое болит, изодрано, как ноги паломника, а паломника все нет. А вон оно, - указал он толстым пальцем за окно. – Небо! “Вон оно”!.. – передразнила его я. – А что там есть? Эх, сестричка, - укоризненно произнес он, - на что курица глупая птица, и то, когда пьет, в небо смотрит! Ты что, никогда в небо не смотрела? Смотрела. - Я отлепила голову от спинки сиденья и подалась чуть вперед. – Небо как небо. Голубое. Захочет – станет черным, захочет – красным, - добавила я сухо. В нем и солнце есть, - снисходительно добавил он. Большущая колдобина на дороге заставила его напрячься, податься вперед. Ну да, - поддела я его, - солнце - это часы, а ты – маятник. Сестричка, - с долготерпивостью родителя, пытающегося втолковать тупому ребенку что-то важное, произнес он, - солнце – это лик Бога, и мы видим его каждый день. Я ведь тоже человек – просыпаюсь с восходом солнца, засыпаю с закатом. Мы ненадолго замолчали, потом я спросила: А людей убивать тебе доводилось? У него заиграли желваки, брови сурово сошлись. Я поняла, что он разъярен. Я хотела сказать – врагов, - уточнила я. Нога его надавила на тормоз, и огромная машина резко остановилась. Меня швырнуло вперед и чуть не размазало по ветровому стеклу. Я уперлась руками в стекло и кое-как удержалась, но отругать его так и не успела. - Да разве ты женщина?! – разводя в стороны огромные ручищи, закричал он. – Да таких женщин надо… Сидишь рядом с мужчиной и болтаешь о войне, об убийствах… Надоело твое нытье! – Из бороды его раздалось глухое ворчание – наверняка выругал. Все то время, пока он кричал на меня, я убеждала себя молчать. Мне очень хотелось, нужно было доехать до места, поэтому я и позволяла ему кричать. Мужчины любят, когда мы прикидываемся покорными рабынями, когда они могут кричать на нас. От этого они вырастают в собственых глазах. А чтобы не сорваться и не накричать самой, занялась тем, что стала изучать его лицо. От уголков губ и вниз к подбородку в бороде его посверкивала проседь, и седые эти участки были похожи на пожухлые листья. Остальная часть бороды была черной. - Ты, как мудрец, с бороды седеешь! - Голос мой внезапно стал певучим, в нем вдруг прорезалась нежность. - Я не мудрец… - Нежность в моем голосе враз обезоружила его, заставила сбавить тон. – Но мне столько довелось перевидеть, что я хорошо понимаю боль мудреца, - сказал он, как обиженный ребенок. Еще не закончив, он обнял меня рукой за плечи, большим пальцем погладил шею, потом притянул меня к себе и стал целовать. Я оттолкнула его. Он убрал руку с моего плеча, положил мне на колено и стал поглаживать его. Ладонь его, наверное, была мозолистой – она царапала колено. - Убери руку! – сухо велела я. - Все колготки мне порвешь, а это моя последняя пара, других нет. - Ну и правильно, - сразу согласился он, - давай снимем, чтобы не порвать! И рука его скользнула вверх по моему бедру. - Премного благодарна! – я оттолкнула его руку, открыла дверцу и выскочила из машины. Я была на краю пшеничного поля. Пошла вглубь. Колосья царапали мне руки, но я даже не обратила внимания. Какое-то непонятное, похожее на боль и стон сожаление росло во мне. Я еле брела. И вдруг кто-то налетел на меня сзади, обнял, оторвал от земли и повалил прямо в пшеницу. Трубчатые стебли с сухим шорохом сломались под моей спиной. Он упал на меня и стал жадно целовать, его руки, путаясь и опережая друг друга, теребили, задирали мой подол. Я подумала, что надо бы ударить его коленом в пах, но так и не сделала этого… Когда мы уже шли к грузовику, он поторопил меня: Шагай быстрей, надо успеть привезти родным тела солдат… И своими огромными ножищами в грубых сапогах пробил мне дорогу сквозь чащу стеблей. Какие тела? – не поняла я. Ну, - махнул он в сторону машины, - те, что в кузове. Восемнадцати-двадцатилетние парни… Полный кузов… Они брезентом накрыты… О господи!.. – Ноги мои подогнулись от ужаса, голова закружилась и я опустилась на колени. А он прошел еще несколько шагов, потом только обернулся, удивленно глянул на меня коленопреклоненную: “Ну?” Я боюсь… - От страха голос мой звучал как шепот, я скорчилась, приникла к земле. А мне каково? - махнул он рукой. Потом повернулся, пошел дальше, а возле грузовика снова обернулся и крикнул: Ну что, идешь? Иду, – хотела было крикнуть и я, - иду. Конечно же иду, иду, а как же… Перевел Нельсон Алексанян