ИЗ КНИГИ ФЕМИНИЗМЫ В БУКВАХ /БУКВАЛЬНО/ Руфь Роббинс, 2000, Нью-Йорк, Сент-Мартин Пресс From Literary Feminisms By Ruth Robbins 2000 NY: St.Martin Press Введение: Шаги к Определениям Женщина, конечно, всегда Женщина и Ведьма. Однажды в букинистической лавке она покупает средневековый справочник трав в издании девятнадцатого века – дешевом, потому что подержанном и слегка поврежденном – с покрытыми пятнами толстыми листами бумаги и протертой лентой-закладкой. Она уносит ее, прижав к груди как убаюканного ребенка, и затем раскрывает на странице ссылок. Введение автора-мужчины на женские темы приковывает ее внимание: как удалять бородавки и бельма; как принимать меры против ведьм; матка: женский крик при родах; колыбель; как успокаивать женские жалобы; как вызывать и как останавливать женские регулы; женские болезни, женская тоска; женские боли; черви в ушах. Когда она пытается найти ссылки на мужские проблемы и болезни, то выясняет, что таковых попросту нет. Мишель Робертс, Посещение Michele Roberts, The Visitation ... самая великое, что человеческая душа когда-либо может сделать в этом мире – это, сумев увидеть что-либо, описать увиденное в простых словах. Джон Раскин, Современные Живописцы John Ruskin, Modern Painters Слово – определение - затыкает рот; Убийственная нарисованная линия Взглядом разгоняет дымку и процветает, Там, где воображаемые линии Могут лишь часто посещать. Сильвия Плат, “Поэмы, Картофель Sylvia Plath, “Poems, Potatoes” Этa книга - о феминистской литературной теории. Хотя самo определение является спорным и не может считаться само собой разумеющимся. Возможно стоит начать с некоторых определений терминов, которые я должнa использовать, чтобы дать понятие "феминистской литературной теории". Что случается, когда эти три слова - феминизм, литература, теория - сходятся воедино? Прежде всего необходимо оговорить некоторые особенности определений. По определению, сами определения являются исключительными. Они оперируют как тем, что они не учитывают, так и тем, что они включают. Слово "определять" происходит от латинского глагола definire, которое, в свою очередь, является производным от существительного finis, означающего предел. Таким образом, определение буквально означает установление предела значению. В идеале это делается с намерением внести ясность - провести те четкие грани, которые и в зрительном и в письменном измерениях должны сделать объекты и понятия легко узнаваемыми и понятными. В перефразированной форме замечания Раскин, определение позволяет читательнице ясно видеть предмет и наглядно рассказывать, описывать увиденное. Определение дает Вам нечто осязаемое, на чем можно сосредоточиться; нечто имеющее форму, чтобы быть увиденным; нечто устойчивое, основываясь на чем, можно было бы описать его. Однако, по определению идеал – это то, что не всегда случается в действительности. Как предлагает цитата из романа Робертс, в самих определениях существуют взаимоотношения, связанные с понятиями власти и доминирования. В старом справочнике трав, к которому обращается героиня романа Элен, предполагается, что мужчина не нуждается ни в каком определении; он является нормой, на фоне которой Женщина определена как отклонение, патологическое состояние, связанное с понятиями “жалоба” ,“плач”, “боль”. Нет никаких соответствующих ссылок для мужчины, никакой симметрии между понятиями Мужчина и Женщина: мужчина настолько отдален и отделен от болей, связанных с телом, что можно задаться вопросом, имеют ли мужчины тело вообще. В этом наборе определений, Женщина является плотью; Мужчина же представляет собой бесконечную возможность, поскольку то, что не имеет определения, не имеет и предела. Как Симона де Бовуар выразилась в своей книге Второй Пол: женщина определена исключительно в ее отношении к мужчине. Асимметрия категорий - мужской и женской - сделана манифестом в односторонней форме сексуальных мифов. Мы иногда говорим “пол”, имея в виду женщину; она является плотью одновременно притягательной и опасной. Та истина, что для женщины мужчина является сексом и похотью, никогда не провозглашалась, поскольку нет никого, кто мог бы заявить об этом. Представление мира, подобно как и сам мир являются мужской работой; они описывают это со своей собственной точки зрения, которую они путают с абсолютной истиной. (де Бовуар 1997, 174-5) Де Бовуар повсюду настаивает на том, что она называет “иной сущностью” женщин в отношении к самопровозглашенной “норме” мужчин. Декларирование женской плоти как антипода мужскому разуму крайне важно. Оно позволяет заткнуть рот женщинам, которые могли бы заявить о сексизме и сексуальности мужчин; оно многократно отзывается о женском статусе как чем-то "ином"; под конец оно становится действительностью, спутанной с абсолютной правдой. Таковы понятия, важные для осмысления литературных текстов и тех реалий, которые, как предполагается, эти тексты отражают (а иногда создают сами). Одним словом, определения перепутаны и запутанны. Создаваемые и воспроизводимые мною определения должны рассматриваться как временные, случайные и неустойчивые, поскольку я менее всего желала бы сковывать или ограничивать кого-либо своими определениями. Это, разумеется, не означает, что определение не имеет значения. Феминизм и его производные - не просто слова без реального значения или воздействия в действительной жизни. Было бы вернее сказать, что одним из важнейших утверждений в данной книге является мое понимание значения слова "феминизм" – оно является антитотальным и не перепутано с абсолютной правдой. Оно не имеет всеобъемлющего, бескомпромиссного значения, однако содержит множество значений, которые зависят от контекста, места, языка, материального мира, в котором мы живем, и миров нашего собственного воображения, сплетенных в один клубок. И ОДНИМ ИЗ значений термина феминизм является способность перешагнуть границы, бросить вызов пределам и отказаться от замыкания в заранее данных рамках систем значения. Имеется в виду создание значений, а также обращение к опыту прошлого. Название этой книги, с ее настойчивым сосредоточением на феминизмах как множественном существительном, является актуальным моментом. Компьютерный корректор текста не распознает это специфическое множественное число, и спрашивает меня: “Вы уверены?” Что за вопрос! Я уверена, что множественное число было преднамеренным, что я действительно хочу писать "феминизмы", а не "феминизм". Вероятно это слово отвергается, потому что словарь, на основе которого составлен автокорректор, не содержит множественной формы феминизма. В этом нет ничего особенно зловещего. Словари часто не содержат множественных форм. Однако возможно, что словарь является политическим инструментом, который отражает и воспроизводит властные взаимоотношения: если слово "феминизмы" не существует, то я не должнa его использовать, потому что оно является неологизмом и потому ошибочно. Это - неподходящее слово, и таким образом, его неуместность является способом надзора и ограничения моей концептуальной структуры мира. Множественная форма "феминизмы" является политической, потому что она разрушает понятие, согласно которому “феминизм” является единственной категорией с четкими границами, установленными в отдельном семантическом пространстве. Множественная форма переводит слово в категорию чего-то потенциально неопределенного или даже разрушительного. Если существует более одного феминизма, то феминизмы могли бы быть повсюду, могли бы делать все, могли бы распространиться подобно вирусным инфекционным заболеваниям, могли бы быть попросту безудержны. Вот в чем вкратце заключается суть. Феминизмы являются множественными. В то время как эта книга может предлагать свои собственные взгляды, постарайтесь избежать самообмана, принимая их в качестве абсолютной истины. Если посвятить время работе с несколькими словарями, то практически неизбежна встреча с различными акцентировкой и толкованием определений, не в последнюю очередь обусловленных временными различиями. Эти три слова во фразе "феминизм, литература, теория" в большинстве словарей следует искать по отдельности, и в этом контексте может сложиться впечатление, что они обладают довольно несовместимыми наборами определений. Однако стоит вчитаться в совокупность этих, казалось бы, несовместимых определений, как сразу на ум приходит ряд интересных идей. Например, если верить Оксфордскому Словарю Английского Языка, слово "feminist" имеет сравнительно недавнее происхождение. Оно впервые приводится в Приложении к словарю 1933 года, переизданном и пересмотренном в 1972году, и имеет два значения: как прилагательное оно означает “имеющий отношение к феминизму или к женщинам”; как существительное, с 1895 года, когда оно впервые было зарегистрировано как “защитник феминизма”. Ссылки для слова "feminist" ведут нас к более раннему слову "feminism" (которое не имеет множественной формы в Оксфордском Словаре). В ранних изданиях словаря слово отмечается как “редкое”, в значениях “ женское состояние бытия” или “присущее женскому, или женственное выражение”. Как видим, ни одно из этих определений не соответствует тому, что феминизм означает для нас. В Приложении уже нет отметки “редкое”, указано происхождение от французского слова feminisme, и добавлены еще два определения: феминизм - “защита прав женщин (основанная на теории равенства полов)”, а также патологическое описание "развития вторичных женских характерных черт в мужчине”. Последнее определение, кажется, не имеет прямого отношения к данной книге и ее тематике, за исключением подтверждения тому факту,что феминизм часто рассматривался с враждебностью. Биологическая патология, когда мужчины могли бы превратиться в женщин, является одной из возможных причин для столь негативного отношения – ведь мужчина боится стать женщиной, стать феминизированным. И если продолжить, то возможно, они также боятся женщин, которые превращаются в мужчин. (Рэйчел Боулби делает подобные замечания в эссе “Все еще сумасшедшая после всех этих лет” в сборнике под редакцией Терезы Бреннан (редактор), Между Феминизмом и Психоанализом, Лондон: Рутледж, 1990, 40-59. Rachel Bowlby “Still crazy after all these years” in Theresa Brennan (ed.), Between Feminism and Psychoanalysis, London: Routledge, 1990, 40-59.). В свою очередь, определение “феминизм” вновь отсылает нас к словарю, чтобы понять значение слова “feminine”. Это слово обладает длинным списком ссылок - целых шесть указанных собственно в Словаре, и еще два в Приложении. Чем бы не являлось это “feminine”, ясно что оно неточно или же не установлено. Его первое значение: “люди или животные, принадлежащие к женскому полу, самки. Ныне встречается редко” (интересно, слово или понятие? - авт.); второе: “В том же смысле, объекты, которым придается признак пола, или которые имеют женские названия /имена/ особенно небесные тела /метафорическое описание звезд/; имеет относительно мало связи с биологическим полом или с реальными женщинами. В-третьих, “feminine” означает “имеющий отношение к женщине, или женщинам; состоящий из женщин; продолженный женщинами”. В-четвертых: “Характерный, специфический или свойственный для женщин; подобный женщине, женственный”. В-пятых, имеющее унизительное или даже оскорбительное значение: “Дамский, женоподобный”. Наконец, грамматическое использование слова, в женском роде для существительных, описывающих предметы или понятия, которые не являются неотъемлемо женскими. Приложение добавляет к использованиям грамматики определение “женское окончание”, означающее слабую рифму; и “Вечноженственный” как перевод поэтического оборота Гете das ewig-Weibliche - дополнение интересное, поскольку подразумевается, что до этого времени Вечноженственного просто не существовало. Я могла бы продолжать эти изыскания значения слова “женщина” и его производных, однако не желаю вдаваться в воспроизведение словаря - скорее, мне хотелось бы прокомментировать некоторые его определения. Целью данного семантического экскурса является демонстрация той истины, что слово “феминизм” не имеет единственного, раз и навсегда закрепленного значения - впрочем, так же, как и всякое другое слово. Самые ранние значения феминизма в английском языке предлагают его как “женственное состояние” и “женственное или женское слово или выражение”. Для последующих поколений оно трансформировалось в проблему политического характера, относящуюся прежде всего к биологии и к языку, причем последние термины с успехом могут быть заменены как на “природу” и “культуру”, так и на “тело” и “язык”. Феминизм имеет отношение к телам (думаю, главным образом к женским телам) и к способу выражения мыслей, которым эти тела демонстрируют свою принадлежность к своему полу. Таким же образом слово “feminine” начинается с биологии, первоначально означая женский пол, хотя словарь трактует это значение как редкое. Однако в природе этого слова от понятия природы до понятия культуры рукой подать, как и от тела до норм поведения, включая лингвистическое поведение. Метафорическое задействование этого слова, которое связывает женственность со звездами, является таким примером. Но меня более всего интересуют третье, четвертое и пятое определения. Третье определение возвращает в область биологии: здесь женственность представлена в качестве естественной и определяющей (ограничивающей?) женской характеристики. В четвертом, относящемся к области культуры, “feminine” означает нечто, являющееся “надлежащим” для женщин; здесь термин “надлежащее” имеет двоякий смысл - то, что “принадлежит женщинам“, а также то, чего ожидают от женщин, что является женоподобным или женственным. Среди цитат, призванных проиллюстрировать это слово в его четвертом определении, приведен отрывок из романа Риенци, написанного в 1835 году Балвером Литтоном (Bulwer Lytton, Rienzi), который отделяет женственность от женского пола: “было что-то почти женское в чутком уважении, с которым он слушал” (мое мнение)”. Таким образом, если верить роману Литтона, женственное не является исключительной собственностью женщин; мужчины также могут иметь черты, характерные для слабого пола. Что же словарь говорит о мужчинах, имеющих подобные черты? На этот вопрос в пятом “унизительном” определении дается косвенный ответ: “дамский, женоподобный“, оба слова относятся скорее к мужчинам, нежели женщинам, и подразумевают снижение мужских характерных черт, либо подобающей мужественности в поведении. Мужчина с женскими характеристиками является неполноценным, аномалией, тогда как жеманная или женоподобная женщина просто выполняет свое биологическое и культурное предназначение. Ни один из вышеперечисленных терминов не устанавливает значение слова феминизм и не определяет феминизмы. Тем не менее, путаница словаря в определении точных значений для женщины, женственности, феминизма для данной книги значит много. Для современных феминистских авторов в области гуманитарных и социальных наук эти три слова описывают различные предметы. Женщина - биологическая категория, которая определяет физические половые признаки, то есть женщина - это биологический пол. Женственность - социологическая категория, которая определяет поведенческие характеристики, связанные в различных контекстах и временных отрезках с женской биологией: женственность описывает гендер, и предполагает, что гендер не является естественным признаком пола. Феминизм относится к политической категории, согласно которой смешение биологии с культурой (характеристик пола с социально приемлемым поведением на основе пола) может и должно быть подвергнуто сомнению: феминизм описывает политику (см. Мое Джеферсона и Роби (Moi Jefferson & Robey), 1986, стръ 204-221, для подробного рассмотрения этих определений). Это начальное смешение, тем не менее, является важным. Даже когда я пробую провести границы между этими тремя словами, я должна помнить, что пол и гендер являются скользкими терминами. В попытке распутать этот узел следует помнить, что эти слова означают именно путаницу, возникающую при взаимодействии реальных тел с социальными возможностями, иначе говоря – при контакте природы и культуры. Разница между женщиной, женственностью и феминизмом достаточно неуловима. Если политика феминизмов имеет некое единое начало для своих проявлений, то в некотором смысле оно начинается с тела: тел реальных женщин. Феминизм пытается найти ответ тому, как взаимодействуют тела и материальный мир, тела и работа, тела и воспроизводство, тела и культура, тела и сексуальность, тела и классы, тела и расы, тела и умы, тела и представления, тела и поведение, тела и закон. Феминизм рассматривает реальные тела в контексте метафорического мира политики тела. Однако постановка вопроса не ограничивается лишь тем, чтобы смотреть на вещи, замечать их и двигаться дальше. Если феминизм являются политическим понятием, то, возможно, целью должно стать изменение порядка вещей. Когда феминизм рассматривает что-либо, то зачастую ему не нравится это "что-либо" и он заявляет об этом. Все виды тел прошли через историю притеснений, пыток, заключения, порабощения и насилия. Женские тела - и сознания, живущие в этих телах - зачастую страдали и теперь продолжают страдать в большей мере, так что в процессе поиска различий между полом и гендером, между женственностью и женоподобностью феминизм, в общем, не заинтересован в полном забвении фактора биологии. Есть стратегические причины для того, чтобы помнить о телах. Феминизм проявляет необходимую активность с целью измененить то положение дел, которое случается с биологическими женщинами из-за социальной структуры гендера. Пол и гендер, однако, не единственные области притеснения женщин - они могут подвергаться притеснению по причине бедности, расы, малообразованности, нетрадиционной сексуальной ориентации, закабаления, либо судимости. Однако там, где угнетаются целые группы, женщинам зачастую приходится еще хуже. По этой причине феминизм является политизированным исследованием, которое раскрывает симптомы притеснения, безотносительно их причин и корней, ставит диагноз проблеме и предлагает альтернативы существующим реалиям. Однако прежде всего он сосредотачивается на проблемах женских тел, которые были наиболее угнетенными - возможно потому, что это женские тела. Литература, особенно ее традиционные формы, находится на отдалении световых лет от этих проблем. Ранние попытки постановки этого вопроса такими критиками как Мэтью Арнольд (Matthew Arnold), который искал в литературе “лучшее, о чем думалось и было сказано“, или Уильям Эмпсон (William Empson) рассматривавший поэму как “хорошо изготовленную вазу”, артефакт, не имеющий политического наполнения, являются воистину немощными. Общеизвестна пресловутая трудность определения слова “литература”: в первой главе Теории Литературы Тэрри Иглтона (Terry Eagleton’s Literary Theory) Введение наглядно предполагает, что мы должны думать о литературе “более как о способах, которыми люди относят себя с написанным... и менее как о качестве (достоинстве), либо совокупности качеств, проявляемом некоторыми видами письма...” (Eagleton 1996, 8). Следствием этого является понимание того, что природа “лучшего, о чем думалось и было сказано“, и качество “хорошо изготовленной вазы” являются относительными, исторически и культурно специфичными, не абсолютными, а также ни трансцедентальными, ни внеисторичными. Без дееспособного определения того, чем является литература невозможно сказать, что из себя представляет термин “литературный” . Словарь предлагает следующие возможные толкования: 1. Знакомство с письменами или книгами; вежливое или гуманное изучение; литературная культура. Ныне редкое и устаревшее.... 2. Литературная работа или производство; деятельность или профессия человека (мужчины); область письмен... 3. (a) Литературное производство в целом; совокупность написанного в определенной стране, периоде или в мире в целом. Ныне также в более ограниченном смысле, относится к письменному труду, претендующему быть рассмотренным на основании красоты формы или эмоционального воздействия. (Этот понятие очень недавно появилось в Англии и Франции.) (b) Совокупность книг и материалов по определенному предмету. (c) colloq Печатный материал любого характера. (Выделено мной) Наличие литературы означает обладание специфическим видом образования - “вежливым или гуманным изучением” - однако последнее является редким и устаревшим (интересно, что же имеется в виду - образование, или значение его определения). Литература - также нечто, произведенное мужчиной [sic], писцом. Женщины подобной профессии в этом словаре не существует. Однако литература также является письменным трудом, который ценится за свою “красоту формы и эмоционального воздействия”. Кто решает, чем является красота, или является ли данное произведение эмоционально сильным, остается неясным. Даже ясно сформулировав властные отношения определений Словарь сразу маскирует их. Стоит прочитать определение “литературный”, как становится ясно, что подобные суждения вряд ли могли бы быть сделаны женщиной. Литературный относится к “письмам или вежливому изучению,”” книгам и письменным композициям”; оно относится к текстам, которые обладают ценностью ввиду качеств их формы”. Тот, кто является литератором, “занимается литературой профессионально, вовлечен в написание книг. Относительно общества, и т.д.: состоящее из мужчин-литераторов” (курсив мой). Из этих определений становится очевидным акцент на образовании и на ценности, которой обладают некоторые формы письма; и, если смотреть между строчек определений в более широких рамках, то заключение, что образование и ценность являются вотчиной мужчин, но не женщин. Два термина - образование и ценность, взаимосвязаны, и только те, кто знаком с “письмом или книгами, вежливым или гуманным изучением, литературной культурой”, являются подходящими кандидатурами, чтобы высказать мнение относительно ценности писем или книг, обучения или культуры. Это - важная проблема для теории феминизма, поскольку в течение большей части истории человечества подобное образование женщинам было заказано. Запрет, разумеется, носил разный характер для различных классов. Аристократок или женщин высшего общества учили читать, хотя в Великобритании и Соединенных Штатах вплоть до конца прошлого столетия дамы света были лишены возможности получить университетское образование. В XIX веке мужчины и женщины рабочего класса редко имели возможность даже начального образования. Таким образом, подавляющее большинство населения стран Запада, и особенно женщины, были традиционно лишены возможности достижения средств, с помощью которых они могли бы выразить свое мнение относительно “ценности”. Таким образом, в то время как определения “литературы” и “литературный”, кажется, совершенно отделены от категории политики, под внешне беспристрастным суждением Словаря лежит скрытый пласт политического измерения. Кто говорит нам, что является ценным, что принадлежит или не принадлежит литературной культуре? Кто выбирает качества формы, благодаря которым произведения обретают литературную ценность? Исходя из вышесказанного, я предполагаю, что литература должна пониматься как мощный политический термин. Более того, ведущий теоретик феминизма Джулия Кристева (как отмечает Леона С. Роудиза в своем введении к ее книге Желание в Языке), доходит до отказа от термина “литература”, поскольку он позволяет исключить некоторые письменные труды и возвести другие в категорию неприкасаемых, не могущих быть подверженными критике (Roudiez 1981, 5). /Julia Kristeva, Leon S. Roudiez Desire in Language/ Вместо слова “литература” Кристева употребляет “поэтический язык”, таким образом обозначая любой вид письма, в котором форма более существенна чем прозрачная связь, и избегая от ограничивающих значений литературы. Это один из видов политического жеста, который стратегически важен для теории феминизма. Другим видом жеста явилось бы переосмысление термина “литература”, чтобы делать его более емким, и чтобы позволить читателям выразиться о том, что принадлежит или не принадлежит этой категории, и почему. Я отдаю явное предпочтение второму варианту, поскольку литература - политический и мощный термин, и я хочу получить возможность его задействования в политических целях. Я хочу раздвинуть границы его определений, чтобы включить некоторые из “других”, традиционно неоцениваемых вещей, или же тех, которые как несоответствующие, неподходящие, или непристойные были лишены возможности быть представленными. Литературное произведение сразу отражает (зачастую довольно косвенным способом) и создает мир, в котором это произведение пишут и читают. Таким образом, эстетика не является аполитичной, как это иногда предлагалось ранее. В литературе вопросы “кто” и “как”, содержания и его формы значимы и важны. Форма, в которую облекается написанное, события, которые оно выражает, вся эстетика литературы является политической. Политические теории литературы - марксистская, феминистская, постколониальная - дают мне основание для подобного утверждения. Я могу востребовать часть ценности в качестве своей собственности и отхода от понятия “ценности” как самоочевидной и неприкасаемой. Литературные исследования всегда были благодатной почвой в теории феминизма. Хотя, как сказала Мириам Броди, никто после чтения Защиты Прав Женщин (1792) Мэри Уоллстоункрафт /Miriam Brody Mary Wollstonecraft”s Vindication of the Rights of Woman/ не пошел на баррикады ради достижения равенства полов по той причине, что литература - способ выражения, который позволяет нам раздумывать о том, что, никогда ранее не случалось или о том, что никогда не случится, литературный текст может быть расширяющим горизонты знания инструментом обретения опыта. Рита Фелски /Rita Felski/ выразилась следующим образом: “Литература не является просто обращающейся к самой себе и металингвистической системой..., но также средством, которое может глубоко влиять на личностное и культурное самосознание в сфере повседневной жизни, выражая изменяющиеся потребности социальных групп посредством символических воображаемых действий, в которых эти потребности обретают смысл опыта” (Felski 1989, 7). Кажущееся невозможным может быть представлено как реальное; если мы можем вообразить что-либо, то возможно, оно могло бы случиться; и если мы можем выразить наше воображение в богатой ценностями категории литературы, тогда сами плоды воображения являются частью этой ценности. А что же говорит Теория? Oксфордскому Словарю есть много чего сказать: он приводит шесть отдельных значений. Первые два определения восходят к греческому слову thea, которое является корнем слов, означающих смотреть, рассматривать, наблюдать. Таким образом, теория является “взглядом, видением” (хотя слово в этом значении является и редким и устаревшим); она также “умственное представление, наблюдение” (также устаревшее). Именно в рамках определений от третьего до шестого мы подходим ближе к более привычным современным значениям слова: 3. Концепция либо воображаемая схема того, что должно быть сделано, или метод сделать это; систематическое представление обязательных правил или принципов... 4. (a) схема или система идей или утверждений, приведенных в качестве объяснения или учета группе фактов или явлений; гипотеза, которая была подтверждена или установлена посредством наблюдения или эксперимента, и представленная на или принятая к обсуждению для объяснения известных фактов; утверждение того, что является общим правилом, принципом, или причиной чего-либо известного или наблюдаемого... (b), Раздел искусства либо технического предмета, который состоит в знании или утверждении фактов, от которых он зависит, или его принципов или методов, выявленных его практикой... 5. В узком значении: Систематическая концепция или утверждение принципов чего-либо; абстрактное знание или его формулировка: часто используется для допущения более или менее неподтвержденных гипотез (ср. 6): выведенный из, или противоречащий практике (ср.4b): В теории. согласно теории, теоретически (противоположный практическому или фактическому)... 6. В широком или общем смысле: гипотеза, предложенная как объяснение, следовательно, простая гипотеза, предположение, догадка; идея или набор идей о чем-либо; индивидуальное представление или понятие. (Акценты в оригинале) Я воспроизвела определения почти полностью, потому что они воочию демонстрирют действительно крайне скользкий характер теории слова. Греческое thеа, от которого произошло слово “теория”, является словом, которое имеет отношение к взгляду. Теоретик, таким образом, может считаться своего рода зрителем, тем, кто смотрит, но не трогает, тем, кто возможно объективен, имеет надлежащую перспективу, тем, кто видит только то, что должно быть замечено, тем, кто позволяет фактам говорить самим за себя. Это значение часто проявляется в более последних разделах определения, особенно тех, которые противопоставляют теорию практике. Однако в то же время, определения средней части устанавливают такие отношения между теорией и практикой, в которых практика зависит от теории: теория - утверждение фактов, от которых зависит практика. Слово подразумевает взаимодействие с одной стороны, между дистанциированностью и перспективой (чистые руки?), и близостью и практикой с другой (более грязные руки?). Согласно этой формулировке, теория является одновременно объективной и субъективной - что исследователь видит, когда смотрит, является в неменьшей степени вопросом того, как он/она смотрит, и что должно быть замеченным. Призрак субъективного взгляда, а не объективной позиции, основанной на “факте” виден в словах “предположение” и “догадка”, и особенно во фразе “индивидуальное представление или понятие.“ Предположение также имеет отношение к взгляду. Оно происходит от латинского глагола specere - смотреть. Но оно также подразумевает, что видеть не означает верить, так как предположение часто имеет отношение к догадкам. Догадка также имеет латинские корни и этимологически означает “бросать вещи вместе”. Догадка - часть мозаики, когда результат складывается из соединения разрозненных элементов. Следовательно, фраза “индивидуальное представление (еще одно слово, предполагающее взгляд) или понятие” подразумевает, что теория могла бы также иметь отношение к особенностям индивидуума, а также в равной степени со сложившимися и принятыми представлениями данного искусства или технического предмета. Определения 3 и 4 являются именно теми, что делают теорию достойной доверия. Они ограничивают ее сферой того, что может быть проверено практикой, методом, экспериментом или непосредственным наблюдением факта. Они делают теорию объективной, строгой, научной. На таких условиях теория феминизма - жизни, искусства - в этих рубриках могла бы продемонстрировать всю противоречивость терминов, поскольку в выражении “теория феминизма” и политика и субъективность сообща нарушают объективность, четкость и научность, которые теория провозглашает своей монопольной собственностью. Феминистская литературная теория оперирует в условиях путаницы и недостоверности терминов. Прилагательное “феминизм” с его значениями политического действия и политической точки зрения является ударом как по воспринимаемой в качестве изначальной аполитичной ценности литературы, так и по объективности теории. Теория феминизма является действием в такой же степени, как способом смотреть - практика посягает на чистоту теории. Теория также принимает участие в развитии литературы, поскольку желание “отеоретизировать” что-либо подразумевает, что ценность этого “чего-либо” не самоочевидна. И литература развивает феминизм, помещая категорию эстетики в политическое измерение (политика сопротивляется эстетике столь же часто, сколь эстетика сопротивляется политике), и предоставляя политизированному видению форум для выражения. Выражение “феминистская литературная теория” - настоящая смесь, солянка, которая выливается за старые границы определения. В статье “Феминистская критика в глуши” в 1981 году Элайн Шоуолтер /“Feminist Criticism in the Wilderness”, Elaine Showalter/ определила три общих вида феминистской литературной теории и классифицировала их как принадлежащие различным национальным группам. Она пишет: “английская феминистская критика, в основе своей марксистская, ставит акцент на проблемах угнетения; французская феминистская критика, в основе своей психоаналитическая, подчеркивает проблему подавления; американская феминистская критика, в основе своей литературная, сосредатачивается на проблеме выражения. Все они, однако, являются “женоцентричными”. Все они пытаются найти терминологию, которая может вывести определения “женский”, “женственный” из стереотипных рамок ассоциирования с подчиненным положением” (Showalter 1986, 249). Шоуолтер стремилась подчеркнуть не только различие в методологии, но и единство цели. Британская феминистская критика , описанная Шоуолтер в терминах марксизма и угнетения, является материалистическим подходом, интересующимся материальными условиями жизни реальных людей; тем, как состояния, подобные бедности и необразованности производят иные системы выражения, нежели, например, труды, написанные и прочитанные в условиях экономического благоприятствования и развитого образования. Подобный подход наиболее заинтересован в содержании литературного текста как отражении условий, в которых он был написан. Это явно политический подход. Французская феминистская литературная теория, определенная здесь как психоаналитическая в подходе и сосредоточении на проблемах подавления, является психологическим исследованием. Она рассматривает текст как клубок психических симптомов, которые должны быть распутаны и объяснены в контексте неосознанно подавляемых желаний - таким образом разрывая кажущуюся цельность текста. Этот подход является политическим, хотя и не обязательно связанным с политической активностью. Американская феминистская критика как “текстоцентричная” прежде всего заинтересована в выражении. Здесь критика имеет институционализированные основы, и чтобы в этом институционализированном контексте добиться уважения к себе, феминистская критика использовала традиционный - Новый Критический - метод, но с различным акцентом и с очевидно разрушительными целями. В отличие от британской феминистской критики сосредотачивая внимание на “как” и “что” литературного выражения, она не ищет социологического объяснения написанному в классовых терминах марксизма, и часто дистанциируется от психических последствий материального угнетения. С некоторыми вариациями эти термины - угнетение, подавление, и выражение - укладываются в значение выражения “феминистская литературная теория”. Если феминизм обычно понимается в значении “защиты прав женщины“ как независимо от литературы и теории, так и в союзе с ними, то он имеет отношение к угнетению. Как я продемонстрирую ниже, взаимоотношения феминизма и психоанализа были и насыщенными, и производительными. Тем не менее, теория психоанализа предлагает альтернативное объяснение угнетению женщины в терминах ее подавления: в выражении “феминистская литературная теория”, некоторые самые влиятельные теории ведут свое происхождение от психоанализа. “Выражение” Шоуолтер имеет место быть в категории литературы. Эта книга - обо всех этих терминах и их взаимосвязях, где ни одно отдельное объяснение не является достаточным, а причины и последствия являются множественными. Именно поэтому мы нуждаемся в нескольких объяснениях; более, чем в одном виде феминизма. Именно поэтому в столь многих современных феминистских произведенях стерты границы между категориями угнетения, подавления, выражения, теории и литературы. Разделение этих категорий Шоуолтер было скорее стратегическим, а не абсолютно точным. Она хотела показать энергию феминистской теории и продемонстрировать, что теория феминизма далека от пребывания в глуши, в заморенном голодом и поверженном состоянии - и напротив, находится на переднем крае современной мысли и успешно развивается вопреки трудностям. Феминистские теории плюралистичны - они воспринимают все то, что является полезным. Феминистский литературный теоретик с тем же успехом мог бы быть марксистом-материалистом с психоаналитическими склонностями, оперирующим понятиями нескольких постструктуралистских, постколониалистских и постмодернистских теорий - все они помогают ему вчитываться в текст, но и не терять чувство перспективы. Поскольку женщины угнетались более чем одной структурной системой, то возможно, им потребуется более одной системы объяснений, чтобы описать их современное состояние и предсказать дальнейшее развитие. Описание Шоуолтер феминистских подходов было особенно правильным в идентификации феминизма с “женоцентризмом” - сосредоточении на женщине. Мое уточненное определение феминизма в том, что все литературные феминизмы заслуживают двух обязательных условий: помещения женщин в центр литературно-критических исследований; и того, чтобы сделать последних частью более широкого политического процесса. Половая политика мира в тексте и вне его, будь она явной или замаскированной, является частью континуума политической критики и действия в феминистских теориях. Анализ текста связан с анализом мира как переживаемого опыта, вне зависимости от того, является ли приобретенный опыт материальным или психическим. В конце концов, литература представляет собой социально-экономический продукт, так же, как и трибуну для выражения, для удовольствия, для боли, для читателей и авторов. Это предоставляет нам возможность видеть как других людей, так и нас самих. Мы с равным успехом действуем тем, что мы видим и тем, как мы это видим. Поэтому нам приличествует знать, что мы делаем, когда мы читаем, когда мы пишем о том, что мы читаем, и когда мы действуем тем, что мы думаем. Все феминистские теории, будь они литературными или нет, помещают женщин в центр рассмотрения. (Слова “женщина” и “женщины” несколько затруднительны. Хотя все мы “знаем”, что такое женщина, проблема в так называемом “здравом” простом определении. Недавно ряд критиков, особенно Джудит Батлер в книгах Проблемы гендера (1990) и Тела, которые имеют значение (1993), (Judith Butler in Gender Trouble and Bodies that Matter), предложила, что половое самосознание - это именно то, ради чего феминизм ломает копья, и что простое сведение определения женщин к биологии является проблематичным). Это смелое утверждение скрывает разнообразие возможностей и различий между женщинами в сферах истории, класса и географии. Но множественные существительные (женщины, феминизмы), помимо выражения разнообразия и различий, также “семантически отмечают общность” (Fuss 1989, 4). Женщины не одинаковы, но их действительно объединяет подчиненное положение, которое они занимают в культурах, в которых живут. Помещение женщин в центр, каким бы политически трудным не явился бы термин “единство”, по всей видимости является главным стимулом феминизма. Например, тенденцией марксистского критического анализа является положение о формирующем характере специфических экономических условий на психику человека. Феминистский критик мог бы согласиться, что дело обстоит именно таким образом, но продолжил бы его предположением, что факторы женского строения тела и соответствующей экономической ситуации ведут к угнетению женщин также другими системами или структурами. К числу социальных и психических структур, которыми интересуется феминизм, относятся: социальные лишения, которые относятся к обоим полам, однако больше сказываются на женщинах в силу их подчиненного положения (затрудненный доступ к образованию или хорошо оплачиваемой работе, иногда даже затрудненый доступ к еде); притеснение ввиду физиологических особенностей женского тела (деторождение и уход за ребенком, воспринимаемые в качестве “женской работы”, или факт, что женщины физически слабее мужчин и могут быть подвергнуты насилию и изнасилованию); культурное притеснение (где женщины рассматриваются как объекты /цели/, а не субъекты); психологическое притеснение (когда женщины воспринимают себя в качестве подчиненных или низших). Пересечение этих структур называется патриархатом - в буквальном смысле означающем “правление отца”. Феминистские теории в литературе и других областях определяют патриархат как сложившиеся реалии в доме, государственных, религиозных учреждениях, законе, системах образования, рабочем месте, в культуре в целом и даже непосредственно в сознании женщин, так как они наравне с мужчинами формируются в условиях патриархата и под его эгидой принимают подчиненное положение. Чтение литературных текстов, может показаться далеким от непосредственных политических акций, направленных на изменение социальных систем, которым подчинены все люди. И все же, чтение в его самом широком смысле (чтение не только текстов, но и поведения, одежды, социальных ситуаций), является именно тем, что мы делаем в качестве части процесса собственного становления, так что в некотором смысле чтение всегда является своего рода действием, способом политической практики. Между словами и миром, который они описывают, существуют определенные отношения. В понимании структуралистских критиков с их акцентом на Сосерианской (Saussurean) произвольности и структуре различия эти отношения не прозрачны - и даже не последовательны. Но это не подразумевает, что слова расходятся с реальностью; просто отношения между действительностью и языком труднорассмотримы. Значение чтения как части процесса изучения собственного бытия и выражения в социальных ролях является одним из ключевых положений феминистской литературной теории. Тогда, как утверждает феминизм, переход к “чтению иным способом” также предполагает возможность альтернативных способов “бытия”. Литература ни в коей мере не является неким высшим миром, в котором игнорируются или отсутствуют непредвиденные обстоятельства повседневной жизни. В образованных культурах литература является частью действительности. Она отражает реальность, хотя “зеркало, несомненно, искажено” (Еliot 1985, 221); она создает реальность, действуя в качестве “опосредствующей, объединяющей силы в обществе, а не в роли сторонней размышляющей или ведущей учет стороны” (Hawkes 1977, 56). Таким образом литература возрождает реальность, предлагая критический анализ нашего мира и альтернативных способов бытия в фантазиях, положительных и отрицательных утопиях или научной фантастике. И если литература и реальность взаимосвязаны (пусть даже настолько слабо, чтобы можно было говорить лишь об отношениях), то чтение имеет политический характер и имеет отношение к власти. Тексты могут стремиться к тому, чтобы принудить к чему-либо читателя, представляя и кодируя в его сознании “надлежащие” (ограниченные?) формы поведения и веры. Тексты также могут быть подрывными, нанося удар по господствующим способам понимания и предлагая альтернативные варианты бытия и мышления. Безотносительно содержания и намерений сила текста реализуется в процессе чтения. Чтение является политическим актом, который определяет реакцию читательницы на прочитанный текст. Она может читать и может быть захваченной текстом; она может читать, отрицательно воспринимая текст - каждая из этих позиций является политизированной. Как феминистский читатель она, однако, настроена на восприятие возможности лучшего будущего в реальности. Следовательно, она диагностирует признаки социальных и психических недугов и размышляет над соответствующими способами облегчить боль - или ампутировать пораженные части государства. Эта книга может показаться немного особенной. Она не пытается сказать все или охватить весь предмет ее рассмотрения, что находится в полном согласии с моим утверждением, что феминизмы являются плюралистичными, и что они также имеют антитотализирующий характер. Сделанный мной выбор предметов обсуждения часто носит прагматический характер - в конце концов, это вводная книга. Еще должна быть переведена большая часть французской теории. И хотя я хотела бы особо обозначить, что термин “канон” в приложении к теории феминизма не вполне желателен, я сосредоточилась на материалах, которые являются доступными студенческой аудитории. Экономические соображения всегда имеют особую роль в литературном производстве и в литературной теории. Моя цель состоит в том, чтобы показать отношения между теориями и методами - провести феминистские чтения и разъяснить теории феминизма. Некоторое количество фамильярности в материалах вряд ли может осуждаться и помогает продемонстрировать как могли бы сопрягаться различные подходы. Повторюсь, что это ни в коей мере не является последним словом; наоборот, я надеюсь, что для некоторых читателей книга станет первым словом на их пути к самовыражению. Построение книги в основном следует широким хронологическим границам, хотя я также хотела бы предостеречь относительно термина “история” феминистской литературы. Повествования истории, с их тенденциозным восприятием прогресса и телеологии нечестны в представлении феминистской литературной теории. Отнюдь не ранние критики феминизма, но наивные читатели были полны благих намерений - однако современные авторы искушены и хитры. Различные нити, которые я вытягиваю из истории феминизма, поддерживают и дополняют друг друга, и ни одна из составных истории не является завершенной. Марксизм использован в психоаналитических чтениях, постструктурализм, как утверждает Деррида, зависит от структурализма, и в процессе исследования Кристева переписывает заново, но не обесценивает желание Мэри Уоллстонкрафт создать женскую индивидуальность. Критики, подобно авторам, используют материалы, имеющиеся в их распоряжении. Мыслительный процесс и условия, в которых он происходит, изменяются с течением времени, что отнюдь не означает недействительности размышлений предыдущих поколений в наше время, ни тем более того, что мы не можем заимствовать их образцы и вновь использовать их в нашем собственном контексте. Рози Брайдотти (Rosi Braidotti) (1994) говорит о читателе феминизма как кочевнике, блуждающем в поиках насущного хлеба. Это полезная метафора для феминистстой литературы. Паситесь, где можно, используйте полезное, двигайтесь дальше.